Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

class="a">837. Сама Мария – ведь она тоже женщина и любящая мать, потерявшая сына, – смотрит на «портрет», утешается и тем самым подсказывает, как именно смотреть на икону любому верующему. Ему предлагается совершенно конкретный эмоциональный настрой, сочетающий в себе умиление, страх Божий, сердечное сокрушение. Но есть и доверие физическому зрению, способному через созерцание изображения передать истинный первообраз и выстроить отношения между недостижимым божеством и верующим индивидом.

В девятой главе описывается видение – не просто греза, но конституирующий элемент всей истории. Случайно являющемуся на сцене безымянному праведнику дается право узреть силы небесные, но все же не самого Христа, который благочестиво скрыт образом трона – иначе рассказ вышел бы слишком дерзновенным: блаженное видение Бога, visio beatifica, прямое общение с ним для живого человека все же невозможно. Чувство меры не изменило мудрому проповеднику: сокрытие Спасителя в рассказе лишь рельефно подчеркнуло истинность и нерукотворность «Латеранского Спаса», почти всегда скрытого от глаз паствы. Вместе с тем истории чудотворных и нерукотворных образов на Западе и на Востоке традиционно связывались со снами, видениями и грезами, на грани реального и нереального, рационального и иррационального838.

Схожую функцию аутентификации играют и другие эпизоды. Они выстраиваются в стройное, эмоционально напряженное повествование, от истории о взятии Иерусалима римлянами до противоборства понтифика со страшным василиском, змеей, убивавшей своим дыханием все вокруг. Весь пассаж взят из жизнеописания Льва IV, содержащегося в «Папской книге» под 847 годом839. До Маньякуции он использовался в одной проповеди XI века, сохранившейся в собрании базилики Санта-Мария-Маджоре, и там добавлено, что в критический момент папа берет ее в руки и совершает ею крестное знамение (что, учитывая ее размер, вообще-то маловероятно)840. Помимо истории с василиском, в папской историографии использовался миф о противоборстве Сильвестра I с драконом. Возможно, при предшественнике Льва IV Сергии II этот героический эпизод был изображен на фреске в церкви Titulus Equitii (ныне базилика Санти-Сильвестро-э-Мартино-аи-Монти) рядом с упомянутой в проповеди церковью Святой Лучии, то есть непосредственно на поле этой новой битвы добра со злом. Лев IV как бы продолжил дело великого предшественника, но традиция зафиксировала участие всесильного чудотворного образа: василиску, «царьку», исчадью ада папа противопоставил Царя царей841.

В большой степени такое отношение между верующими и священными предметами, в особенности иконами, сродни «эффективному воображению» средневекового человека в целом842. Более того, уже на первые иконы, до нас не дошедшие, раннехристианские мыслители смотрели как на нечто «одушевленное». В IV веке Евсевий Кесарийский говорил о Сыне как об ἔμψυχος εἰκών, «одушевленном», то есть «живом» образе Отца843. И разве не так же сокрушаются о своем «запечатленном ангеле» лесковские старообрядцы? Христианину нужно было соответствующим образом настроить свое физическое зрение, чтобы узреть живого святого в частичке его мощей или в «правильно», благочестивой рукой, очень давно написанном образе. Если патриарх Константинопольский во всеоружии риторики описывает мозаику в конхе апсиды, умело подчеркивая натуралистичность и красоту образа, то каждый слушатель поверит, что Богородица действительно с ним лично разговаривает. В этом весь смысл проповеди-экфрасиса844. Она обращалась к слушателю, способному не только вслушаться, но и всмотреться, задействовать все свои чувства ради мистического, несказанного «вчувствования», ради слияния с божеством. Поэтому описание образа по определению и проповедь, и аллегореза, и богословствование в Византии, как и на Западе845.

Сочинение Маньякуции входит в эту многовековую традицию поверх языковых барьеров, хотя экфрасисом формально не является846. Римский контекст обусловил и ряд небезынтересных особенностей. «Латеранский Спас», напомню, икона крупного формата, «в рост». К тому же в середине XII века она еще не имела оклада, и зрителю представал в красках не только лик, но вся фигура Христа, что безусловно усиливало эффект близости, человеческого, телесного контакта. Однако нельзя забывать и о том, что обычно икону не видел никто, кроме папы. Он, глава Города и мира, выступал за всю свою паству, ближнюю и дальнюю, предстоя в молитве перед «страшным» образом Вседержителя. Парадокс для нас, людей XXI века, в том, что очень почитаемый образ сознательно прячется от глаз той самой паствы, которую он вроде бы призван просвещать, охранять, наставлять847.

Первые главы трактата Маньякуции отражают особенность зрительской реакции – что-то вроде взгляда с опаской. Морализаторская концовка говорит о том, что перед нами именно проповедь, беседа, которой положено вывести некое поучение из темы праздника и привязанных к ней отдельных поучительных историй. В этом плане красноречиво описание процессии в реальном времени (гл. 14):

Кто не удивится, что каждый год на праздник Вознесения святой Девы Господь делает так, что факелы горят всю ночь, причем в одних воска хватает, а в других даже прибывает? И впрямь: что тут особенного? Воску гореть и не сгорать повелевает тот, кто некогда Моисею явился в раскаленном пламени несгораемым. Однако, по правде сказать, нынешним этим чудом гордиться можно столь же немногим, сколь многим можно было гордиться им в прошлом. И все почему? Потому что грехи наши умножились и отдалили нас от Бога. Вот и голубя в этой процессии не увидеть, который, как старики говорят, раньше часто появлялся и порой садился на «Спаса», указывая, что это образ того, на ком Дух Святой почил в водах Иордана в виде голубином. Это знамение божественной милости у нас отнято. Сегодня, если и прилетит, не увидишь, по грехам нашим, в особенности тех из нас, кто на святые праздники приходит ради плотских утех, кто «радуется, делая зло, восхищается злым развратом»848, кто искушает Бога своими непотребствами настолько, что на ум приходит: «Праздники ваши ненавидит душа Моя: они бремя для меня»849. Видали мы и таких, – срам-то какой! – что посреди поста святого Вознесения вместе с факелами несут мясо, садятся есть и пить и встают играть850. Одни прыгают, другие хватаются за лиру, третьи, и того хуже, горланят театральные стишки. Есть у них и болельщики, гогочут: «праздник же!» Выгнать бы всех за подобное безобразие и святотатство!

Сарказм каноника по поводу поведения римлян, превративших благочестивую процессию в балаган и ярмарку тщеславия, неслучаен. За ним, вполне вероятно, стоит реальность – примерно такая же, как сегодня при больших скоплениях празднично настроенного люда. Историк имеет право пойти дальше и увидеть за почти гротескным описанием отголосок глубинного конфликта, разделявшего жителей Рима – мирян, мечтавших о собственной коммуне, клира в целом, отдельных монастырей и приходов, курии. Маньякуция бичует мирян, но, несомненно, понимает и ответственность клира. Это настоящий интеллектуал, живущий главной наукой своего времени, экзегетикой. Он провел небольшое историческое исследование (чтобы не сказать – расследование) о важнейшей святыне столицы западнохристианского мира, он выделил в этой истории главное и на красивой, правильной, но все же не витиеватой латыни изложил результаты пастве и курии. То, что проповедь получилась не совсем проповедью, но и трактатом, следует поставить в заслугу и таланту этого удивительного человека, и славе иконы, которая – не побоимся трюизма – действительно на многое вдохновляла своих почитателей.

***

При анализе конкретных памятников истории искусства, артефактов городской истории Средневековья нельзя забывать о степени традиционности и новаторства, столь важных для всеобщей истории культуры. Но судить о них следует, во-первых, учитывая меняющееся отношение к авторитету древности в целом, во-вторых, не доверяясь беззаветно письменным свидетельствам современников, этому идолу многих историков вообще и историков искусства в частности. Описания памятников в хрониках и иных литературных произведениях, документы об их создании, хартии, путеводители по святым местам и другие письменные источники по истории искусства, сколь бы они ни были занимательны, информативны и объективны, нужно читать, не забывая, что текст