Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

и иного современного латиниста. Мужские «достоинства» сидящего мальчика, вынимающего из пятки занозу, вызывают у нашего рассказчика неподдельный интерес, и благодаря аберрации его зрения или воображения тот превращается в «Приапа» (гл. VII).

Учтем, что перед нами не «травелог» и не дневник, а литературное сочинение, эта «прямая речь» в нем – признак литературного мастерства в не меньшей степени, чем «воспоминание». Я, однако, не склонен вслед за Кристиной Нарделлой считать культуру Григория «выше средней»864, а сформулировал бы оценку немного иначе: его владение классиками и его стиль соответствуют среднему уровню добротной латинской словесности, покоящейся вовсе не на антологиях, как она считает, а на вполне самостоятельной работе с Писанием, классиками и Отцами Церкви.

Интересно, что Григория, безусловно верующего христианина, нисколько не волнуют христианские святыни, но лишь следы былого величия Рима древнего, императорского, дохристианского. Для Средневековья это необычно: жители итальянских городов, воспевавшие свои малые родины, вынуждены были констатировать, что современные им церкви чаще всего несопоставимы по зримому величию с еще высившимися амфитеатрами и арками. Отсюда риторика величия христианского подвига и христианской же духовности на фоне мертвых истуканов и бездушных руин865.

Уже вид города с окрестных холмов приводит Григория в восторг:

По-моему, большое восхищение вызывает вид всего города, где столько башен, столько дворцов, что их никому из людей не пересчитать. Когда я вначале увидел его издалека, со склона горы, мой пораженный ум припомнил слова Цезаря, сказанные, когда он, победив галлов, пересек Альпы,

дивясь на стены родимого Рима:

Этот приют божества неужели покинут бойцами

Без понуждений врага? За какой еще город сражаться?

Слава богам866.

Автор, безусловно, любуется и стремится передать свой эмоциональный настрой читателю. Учтем, что этому восхищенному взгляду с Монте-Марио, может, и не первому и не единственному в свое время, впервые в истории Средневековья придается здесь литературное достоинство867. Писалось даже о его сугубо эстетическом – и никаком ином – интересе к памятникам Рима868. Пожалуй, это преувеличение, потому что Григорий также археолог, эпиграфист (пусть и слабо подкованный), антиквар.

Средневековых римлян, не ценящих своих памятников, он, приезжий, ставит невысоко. И в этом неприятии «местных» он не делает исключения даже для святого Григория Великого, их «соучастника», виновного в гибели бронзового «Колосса»:

После того как были разрушены и обезображены все римские статуи, святой Григорий разрушил эту скульптуру следующим образом: не в силах никакими средствами снести такую громаду, он приказал развести под идолом большой костер, превратил великую статую в грубую материю и вверг ее в древний хаос869.

Иоанн Солсберийский, кажется, первым ассоциировал Григория Великого с разрушениями в Риме, но эта констатация, сама по себе симптоматичная, лишена какой-либо эмоциональной окраски870. Учтем, что среди четырех важнейших для Запада Отцов Церкви Григорий Великий – единственный римлянин, понтифик. В устах заезжего любителя римских древностей такое брошенное походя замечание звучало настоящим оскорблением. За своих пап, грешных и праведных, строптивые римляне стояли и будут стоять, это неотъемлемая черта римского образа жизни и мышления.

Для своего времени следующее за этой филиппикой против отца Церкви описание – шедевр антикварного поиска. Григорий, как и мы сегодня, видел лишь почтенные фрагменты античного чуда. Однако восторгается он не только размером произведения, но и мастерством скульптора, превращающего грубую материю в прекрасные локоны. До XV века крупные бронзовые статуи отливать просто не умели, поэтому встречающиеся повсеместно в Средние века похвалы изделиям из бронзы часто говорят именно о размерах871. Тем очевиднее на этом фоне преступление отца Церкви (у которого автор вовсе не отнимает святости), ввергающего красоту в первобытный хаос, – гипербола призвана усилить эмоциональное воздействие на читателя. В своем антипапском сарказме Григорий пошел дальше современников, критиковавших понтификов совсем за иные грехи.

Григорий с удовольствием пересказывает местные предания о древностях, одно фантастичнее другого, но не скрывает, что это именно «сказания». Само хождение этих сказаний в образованных кругах Рима – свидетельство своеобразного самосознания города, его специфического отношения к своей истории. Не менее важна и фиксация его иностранцем, одновременно присматривающимся к руинам и критически прислушивающимся к россказням местных краеведов. Григорий отдает себе отчет в том, что памятники обращаются к нему, человеку 1200 года, с неким посланием. Желая поделиться с современниками своими собранными на месте новыми знаниями, он умело подыскивает слова для рассказа. В результате представленное нашим магистром, пусть в нескольких разрозненных главах, описание Латерана и его античных «реликвий» засвидетельствовало существование первого в истории Европы музея под открытым небом. Этот музей за четыре столетия до него собрал мечтавший о временах Константина I и Сильвестра I папа Адриан I (772–795)872. А гостивший у этого понтифика на богомолье Карл Великий, увидав «Латеранскую поляну» новорожденной, попытался воссоздать что-то подобное в Аахене.

Обходя триумфальную арку, Григорий пересказывает увиденное на рельефах, которые одним обилием персонажей, типичным для такого рода памятника, легко сбивают с толку современного туриста. Григорию же удается не просто расшифровать историю Клеопатры, основываясь на знании античной литературы, но и взбудоражить воображение читателя сравнением паросского мрамора с бледнеющей кожей умирающей царицы873. Praesens historicum традиционно давал писателю возможность окунуть читателя в гущу событий. Здесь же он приглашает читателя взглянуть на рельеф глазами пишущего – в точности так, как это и сегодня делает историк искусства, описывая и анализируя приглянувшийся ему памятник. И описание памятника, как и сегодня, не невинно: белизна паросского мрамора, белого по определению, оказывается уместной именно для разговора об умирающей гордячке.

У нас есть все основания полагать, что Григорий вспомнил из школьных лет пространный экфрасис, в котором Вергилий описал «щит несказанный», подарок Венеры Энею. В его иконографии нашлось место и Клеопатре:

Как побледнела она среди сечи в предчувствии смерти,

Как уносили ее дуновенья япигского ветра, —

Выковал все огнемощный кузнец874.

Такой лаконичный и тонкий пересказ – уже анализ. Это замечательный факт и для истории предренессансного гуманизма, и для истории искусства как типа знания, потому что мы видим, как в недрах еще вполне средневековой культуры зарождается новый порядок дискурса об искусстве, получивший развитие при гуманистах. Связь этого дискурса с риторикой давно известна875, но то, что возникла эта связь задолго до Джотто и Петрарки, не всем очевидно.

Григорий не первый гуманист, обладающий «чувством Рима». Классический – и хорошо ему известный – образец такой ностальгии представляют собой две «римские элегии» Хильдеберта Лаварденского, написанные этим замечательным французским поэтом около 1100 года или чуть позже, после посещения города. Но их смысл в том, что старый языческий Рим навсегда погиб, оставив место единственно возможному для средневекового человека Риму христианскому. Отличие Хильдеберта, высоколобого интеллектуала и по-своему тоже гуманиста, от большинства современников в том, что он все же смотрит на руины и видит, как христианский Рим овладел ими, обогатившись великим, но ушедшим прошлым ради надмирных целей в будущем876. Вот что Рим рассказывает о себе самом:

Властвовал я, процветая, телами земных человеков, —

Ныне, поверженный в прах, душами властвую их.

Я подавляю не чернь, а черные адовы силы,

Не на земле – в небесах ныне держава моя877.

Григорий, цитирующий первую элегию, не называя автора, отдает должное мыслям о бренности земного величия, поэтике