Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

в котором возлежал Христос, с горы, на которой Он преобразился, с Масличной горы, с места, называемого Лифостротон, из колонны, к которой Христос был привязан, с Голгофы, от Древа Креста Господня, от копья, которым проткнули Его бок, от Гроба Господня, от камня, на котором сидел Ангел, от горы Сион, от горы Синай, от гроба святой Богородицы Марии.

Этот пунктуально выданный слушателям каталог, за которым наверняка стояла реальная коллекция, воспроизводит в зримых фрагментах евангельскую историю здесь, в Латеране. Он связывает папскую резиденцию непосредственно, зримо со Святой землей. Характерно, что карты Иерусалима того же периода – эпохи Крестовых походов, пика паломнического движения на Восток – тоже наглядно выстраивали топографию города и его окрестностей с помощью кратких, но хорошо понятных читателю визуальных и письменных отсылок к евангельским событиям. Ориентироваться на местности по ним непросто (хотя и не невозможно), но и забыть посетить важное для христианина «место памяти» тоже трудно, если подойти к делу всерьез, без спешки. Таковы, например, созданные около 1180 года карты, открывающие «Сен-Бертенское собрание», хранящееся в Гааге, и «Камбрейское собрание». В первом случае Иерусалим представлен условным кругом, рассеченным главными артериями, словно монументальным крестом, во втором миниатюра воспроизводит реально существующий по сей день неправильный четырехугольник старого города, описанный архиепископом Иерусалима и хронистом Гильомом Тирским823.

За три поколения до Маньякуции Боницо из Сутри, активный участник Григорианской реформы середины XI века, ратовал за свободу церкви и верховенство папства. Он трактовал иерусалимский храм как несовершенное (что важно!) предвестие христианской церкви. Латеранскую базилику Боницо представил как вообще первый храм, освященный папой Сильвестром I, которому, согласно «Константинову дару», Константин I еще до принятия христианства подарил Рим824. Латеранские каноники в первой четверти XII века использовали этот мотив в нужном им ключе и прямо заявили в «Описании Латеранской базилики», что святыни Храма, включая Семисвечник и Ковчег Завета, хранятся у них в алтаре825. Более позднее описание в XIV веке добавило, что тот же древний семисвечник освещает стоящие в капелле иконы, в том числе «Латеранского Спаса». Рельеф 70 года в пролете арки Тита, иллюстрировавший прибытие знаменитых трофеев в Рим после разрушения мятежного города, служил отличным авторитетным доказательством. Такой инсценированный диалог иудейских и христианских святынь даже незримо (ведь древние трофеи были спрятаны под алтарем), но по-своему естественно превращал Латеран в «Святую Святых».

Однако каноник Николай идет дальше: не Латеранская базилика, но находящаяся в «священном дворце» папы капелла – наследница Иерусалима. Казалось бы, путь невелик, но такая перестановка акцентов только на первый взгляд невинна. Личная капелла понтифика, с одной стороны, скрыта от глаз человечества, подобно тому как еврейская святыня открывалась лишь первосвященнику. С другой стороны, у евреев Бог скрывался в облаке собственной славы (евр. «кавод»), а воплотившийся Бог христиан открыто явлен миру. Принципиально важно, однако, что явлен Он именно здесь, в папском дворце, где только папа хозяин и куда он постоянно наведывается826. И он, заслуживший это право чудесами своих предшественников, изгонявших василисков, милостиво приглашает свою паству на праздник созерцания нерукотворного лика.

Просто так взглянуть в глаза самому Спасителю, да еще и нерукотворному, совсем не безопасно: уже Александр III (1159–1181) приказал покрыть икону шелком, потому что она, по свидетельству Гервазия Тильберийского в 1210‑х годах, «внушала зрителям смертельный страх»827.

Если бы такая святыня, страшная и желанная одновременно, находилась в базилике, пусть и закрытой по будням, но все же общедоступной, это отнимало бы у курии возможность инсценировать невероятно действенный ритуал религиозного и политического единения. Власть, в том числе папская, нуждалась в постоянной презентации самой себя подданным и паломникам при сохранении пафоса дистанции. Как раз почитаемые образы и призваны были выстраивать эту дистанцию: во-первых, между людьми, во-вторых, между небом и землей. Носители и хранители образа в этой коммуникационной ситуации сами собой оказывались посредниками. Вместе с тем при Маньякуции лично понтифик уже не участвовал в процессии – возможно, потому, что «Латеранский Спас» как бы заменял его. Став не только церковным паралитургическим действом, но и светским парадом, это самое масштабное ежегодное римское шествие отражало реальное соотношение политических сил в городе. Все оказывались в тени «Спаса», включая и понтифика, и префекта, и курию, и, конечно, простых горожан828. Эта парадоксальная диалектика недосягаемой близости между городом и его епископом, с одной стороны, и между верующими и Спасителем – с другой, с трудом поддается анализу и осмыслению в привычных нам категориях, но именно в ней вся суть дела.

«Ни одна из форм самоизображения не соответствует католицизму более, чем форма шествия. Замкнутая группа монахов выступает как массовый кристалл по отношению к прочим верующим католикам. Вид шествия пробуждает в зрителях их собственную латентную веру, и они внезапно испытывают стремление присоединиться и шагать в хвосте»829. Вполне возможно, что Элиас Канетти, один из тончайших наблюдателей поведения толпы и власти в XX веке, имел в виду среди прочего Инкинату, августовское шествие в Тиволи (Лацио), копирующее римское и популярное по сей день. Праздничное действо, подробно описанное Маньякуцией, представляло собой, как всякий праздник, разрыв рутины во времени и в пространстве.

Великая икона при свете факелов выходила к верующим, шествовала и, наконец, встречалась с другой великой иконой. Как пишет Маньякуция, «светлый латеранский образ Спаса в праздник Вознесения спускается и отправляется в базилику Святой Марии Старшей». В важнейший богородичный праздник Иисус сам приходил, чтобы воздать величайшую почесть своей матери, а праздник мог осмысляться и в сотериологических категориях: забирая в небесные чертоги Марию, Спаситель как бы обещал воскресение плоти всему человечеству. Эта вселенская драма разыгрывалась перед верующими двумя древнейшими иконами, а римские художники зафиксировали ее вселенский и экклезиологический смысл в двух важнейших для римского культа Богоматери памятниках – мозаичных богородичных циклах в алтарных апсидах базилик Санта-Мария-ин-Трастевере (около 1143 года) и Санта-Мария-Маджоре (около 1290 года)830.

Для римлян, как и для всех христиан того времени, важно было, что образы именно действуют сами, живут и участвуют в их повседневной жизни, то помогая, то пугая, то предупреждая831. Отсюда акцент Маньякуции на человеческой, чувственной красоте внешнего облика Спасителя832:

Когда Он исчез из виду, апостолы вернулись с Масличной горы в Иерусалим, поднялись в трапезную и пребывали там в напряженной молитве с женами и Марией Матерью Иисуса, потому что уже тогда не следовало отделять женщин от святого собрания, ведь когда ученики бежали, те последовали за Христом до самого крестного часа. Нечто удивительное можно было там увидеть: святое собрание обоих полов совместно рассуждало об увиденных или услышанных чудесах Учителя, вспоминало всё, вздыхало о телесном Его отсутствии, но частенько упоминало и о красоте Его. Ведь Господь Спаситель, несомненно, был прекрасен833, раз сама Невеста говорит Ему в «Песни песней»: «О, ты прекрасен, возлюбленный мой»834, а Псалмопевец добавляет: «Ты прекраснее сынов человеческих; благодать излилась из уст Твоих; посему благословил тебя Бог на веки. Препояшь себя по бедру мечом Твоим, Сильный, славою Твоею и красотою Твоею»835. И еще: «Господь царствует; Он облечен величием»836. Если бы не было в глазах и лице Его чего-то небесного, разве пошли бы за ним сразу апостолы, разве не бежали бы те, что силились Его схватить? И святые пророки в свое время чаяли пришествия Христа не ради удивительных чудес, а чтобы в лицезрении Его найти радость.

Вопрос о внешности и конкретных физиогномических чертах лица Иисуса на самом деле занимал вовсе не только поколение нашего каноника