Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

изменился до неузнаваемости810. Однако история образа, известная по целому ряду письменных свидетельств, важна как для реконструкции развития христианской живописи в Риме, так и для истории моленных образов в целом и для интересующего нас сейчас вопроса о соотношении визуальных практик с их литературным отражением.

Одним из таких свидетельств является гомилия, то есть «беседа» минут на сорок, на Вознесение Богоматери, произнесенная в середине XII века Николаем Маньякуцией. Этот цистерцианец из аббатства Трех Источников под Римом стал латеранским каноником, когда его аббат взошел на римскую кафедру под именем Евгения III (1145–1153), уже знакомого нам своей просвещенностью. Маньякуция (или Маньякория) известен в истории словесности тем, что задолго до Валлы взялся за филологическую работу над текстом Вульгаты, прежде всего Псалмов, основываясь на критике рукописей и диалоге с учеными раввинами811. Трудно представить себе задачу для того времени более благородную, ответственную и вместе с тем дерзновенную812. Современники вскоре осознали, что по содержанию, стилю и амбициям гомилия выходит за рамки жанра. Под заголовком «Трактат о латеранской дворцовой иконе» (Tractatus de ymagine Lateranensis palatii) ее включили в важную рукопись – легендарий, составленный для римской базилики Санта-Мария-Маджоре в том же XII столетии813. Трактат не издавался с 1709 года и знаком лишь узкому кругу специалистов по иконографии, поэтому несколько лет назад я издал его полный перевод814.

Знакомство с «Трактатом» показывает, что автор, глубоко верующий, верный курии и по-своему патриот Рима, воспринимает историю нерукотворной святыни в таком же критическом ключе, как и рукописную традицию Писания. Он не следует бездумно многочисленным доступным в его время апокрифам, но выстраивает убедительный, риторически продуманный рассказ, начинающийся с апостольских времен. Икона, считает автор, написана самим Богом, водившим руку Евангелиста Луки, грека – следовательно, подчеркивает Маньякуция, иконописца. Возникающая на глазах у слушателей и читателей тысячелетняя история иконы – результат работы с житийной литературой, официальным сводом жизнеописаний пап Liber pontificalis, легендариями, рукописями из библиотек курии и Санта-Мария-Маджоре. В этом отличие нашей гомилии от многих других рассказов о чудесах, творимых иконами, об их «явлениях», «обретениях» и странствиях. И в нем же есть своеобразное веяние времени, когда рассказы о почитаемых изображениях постепенно становились необходимым материалом для проповедников. Даже если слушатель не видел изображения, о котором говорил проповедник, добротное описание чудес, творимых иконой или статуей, пробуждало память, активизировало мысли и чувства815.

В своем настрое, одновременно благочестивом и критическом, Маньякуция сродни более позднему, но намного более известному каталогизатору и критику римских древностей – Магистру Григорию, описавшему «чудеса Рима» в начале XIII века, о котором мы будем говорить чуть ниже. Но Григория интересовали древности языческие, потому что этот путешественник сознательно хотел выглядеть именно «антикваром», а не паломником. Маньякуция – историк святынь, плоть от плоти куриальной культуры. Тем не менее оба, каждый по-своему, гуманисты, любящие Рим и его прошлое. И оба сохранили для нас то особое чувство Рима, которое, на мой взгляд, многое значило для людей последних веков Средневековья, а не только для итальянских гуманистов эпохи Возрождения.

В XII веке Рим бурлил, а иногда – кипел. Здесь сталкивались интересы как обоих великих «мечей», Империи и папства, так и, что не менее важно, интересов горожан и того же папства как института местной власти. Отношения между последними никогда не отличались стабильностью, но столетия подъема папской власти, ее пути к общецерковному и общеевропейскому верховенству, супрематии, 250 лет между Григорием VII и Бонифацием VIII, отмечены особо заметным числом конфликтов816. Во времена Маньякуции чуть ли не всем понтификам приходилось периодически оставлять город из‑за волнений своей многочисленной и строптивой паствы. Эта постоянная борьба за право попросту спокойно пребывать в собственном городе побуждала курию пользоваться всеми доступными ей символическими средствами. Разработка этих средств велась здесь тем более активно, что применение грубой силы, на которую повсюду опиралась светская власть, Церкви все же не подобало. Интердикт же далеко не всегда давал желаемые результаты.

В такой особой ситуации папство нуждалось в различных формах символической коммуникации, чтобы, как выразились бы сегодня, «доносить смыслы» до широкой аудитории. Место в такой коммуникации всех форм искусства, от иллюстрированных рукописей до храмового зодчества и политических манифестов в монументальной живописи, хорошо известно. Трактат Маньякуции, с одной стороны, памятник такой символической истории папства и его города, с другой – важное свидетельство связи визуального образа со словесностью. В чем-то этот трактат отражает представления умного римского клирика середины XII века, но в чем-то – взгляд средневекового христианина на почитаемый образ, созданный, как выразился бы Ганс Бельтинг, «до эпохи искусства» и уж точно не ради искусства.

Папская капелла, посвященная великомученику Лаврентию, впервые называется у Маньякуции «Святая святых», Sancta Sanctorum. Сегодня капелла открыта для всех верующих, но сохранила почетное наименование, которое в устах ученого клирика безусловно звучало отсылкой к Ветхому Завету, но также и к важной для христианина эпохи Крестовых походов священной топографии. Святая святых древних иудеев, вершина скалы Мориа в Иерусалиме, превратилась в Купол Скалы, одну из трех святынь ислама817. В середине XII века он принадлежал христианам. Храм Гроба Господня был разрушен в 1009 году халифом аль-Хакимом, но частично восстановлен василевсами Михаилом IV и Константином Мономахом в 1030–1050‑х и воссоздан в новом блеске после первого Крестового похода 1099 года.

Возвращение Святой земли в рамки христианской ойкумены казалось тогда свершившимся фактом. Оно повлекло за собой изменение религиозных чувств по отношению не только к собственно святым местам, но и вообще к месту культа, месту памяти, к конкретной постройке и конкретному помещению, в котором хранились реликвии и другие, в том числе рукотворные, святыни818. Крупные центры паломничества Запада подражали Иерусалиму, но и соревновались с ним, причем такому почтительному, благочестивому соревнованию суждено было большое будущее вплоть до Нового времени819.

Папская Латеранская базилика считалась тогда, как и сегодня, «матерью всех церквей». Но в ее притязаниях была заранее заложена одна серьезная слабость: в отличие от других базилик, она была выстроена не на памятном для христиан месте мученичества или погребения какого-нибудь великого святого, а на земле, просто подаренной папе императором. Ее статус определялся лишь связью с епископом Рима и первым в истории посвящением Спасителю820. Между тем Латеран и его каноники должны были отстаивать свой статус перед лицом второго важнейшего храма города – базилики Святого Петра, как раз мартирия. В XIII веке соревнование двух великих церквей пошло полным ходом821.

Надпись на мозаике в капелле Голгофы в Иерусалимском храме гласила:

Место святое сие святится кровью Христовой,

Наши обряды ни в чем ему святость прибавить не могут,

Стены святилища лишь, над ним возведенные снова,

На пятнадцатый день квантилия мы освятили822.

Это четверостишие не только отчитывалось о строительных работах, завершенных 15 июля 1149 года, но и заявляло, что именно этот храм, в отличие от всех прочих, – по-настоящему святое место. Причем заявляло устами патриарха Иерусалимского Даймберта из Пизы, а тот обращался, подчеркну, к Городу и к миру. Мы должны себе представить, что патриархаты, митрополии, диоцезы, монастыри и даже отдельные приходы во все времена соединялись узами взаимной дружбы и взаимной же конкуренции. И то и другое нуждалось в визуальном выражении. Освобожденный Иерусалим заявил о своих правах на первенство – Рим не мог не ответить.

Свидетельство этой серьезной работы – описание в 10‑й главе камней из Палестины, бережно разложенных у папского алтаря в капелле:

А у подножия нашей иконы разложены в ряд камни Святой земли: из святого Вифлеема, из хлева,