Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Вместе с тем ценность письменных свидетельств велика, учитывая масштабы потерь, порой плачевную сохранность и фрагментарность наших знаний о них. Утраты Рима – древнего, средневекового, ренессансного – хорошо известны любому современному туристу. Вся тысячелетняя история Города в Средние века и есть история борьбы за свое прошлое и, парадоксальным образом, против него. Это прекрасно чувствует и гуманист Кватроченто, цветисто восхваляющий папу Николая V за «возрождение» его былого величия в новом облике851, и путешественник поколения Павла Муратова852, и автор «Пьяцца Маттеи»:

Не смешивает пахарь с пашней

плодов плачевных.

Потери, словно скот домашний,

блюдет кочевник.

Чем был бы Рим иначе? Гидом,

толпой музея,

автобусом, отелем, видом

терм, Колизея.

А так он – место грусти…853

Реже предполагают наличие такого «чувства Рима» у средневекового человека, которому не без оснований, но все же слишком обобщенно приписывают разорение, доведшее столицу христианского мира до мерзости запустения. Но многие знают, что дело варваров довершили Барберини, что средневековое тысячелетие здесь не только разрушало, но и созидало.

В конце XII века или немного позже, в первой четверти XIII века, в Риме побывал некий Магистр Григорий, возможно, англичанин. Результатом поездки стало небольшое сочинение в жанре, уже известном тогда в Городе: «Рассказ о чудесах города Рима»854. Задолго до того, после потери Византией Иерусалима в VII веке, паломничество «к апостольским порогам», на поклонение останкам апостолов Петра и Павла и другим великим святыням, обрело первостепенное значение. Естественно, необходимость ориентироваться в них вызвала появление списков, описаний, затем так называемых итинерариев, то есть маршрутов855. Паломников по возвращении на родину расспрашивали об увиденном. Увиденное и услышанное, что типично для Средневековья и не только, обретало черты невиданного, неслыханного, невероятного – то есть чудесного. Вкус интеллектуалов и читающей публики XII–XIII веков ко всевозможным «диковинам», mirabilia, хорошо известен856.

Ренессансные тенденции XI и особенно XII веков сказались как на самосознании Рима и его горожан, так и на воображении приезжих. Местные элиты, церковные и светские, периодически и небезуспешно использовали древности для пропаганды ценностей и достижения целей вполне современных и актуальных. Их поновляли, перестраивали, выставляли напоказ. Такой климат весьма благоприятен для возникновения своеобразного художественного и городского фольклора – гибкого, при желании вполне управляемого и способного трансформироваться в новых обстоятельствах. Возможно, складываться он начал уже во времена Каролингов и Оттонов. Характерно, однако, что Каролингский ренессанс, Рима коснувшийся непосредственно857, ничего подобного жанру, представленному в нашем переводе, не породил.

Первая версия «Чудес города Рима» была записана в 1140–1143 годах каноником базилики Святого Петра Бенедиктом в одну книжку с новым «Чином» папских ритуалов, Ordo, и быстро обрела популярность858. В 1180‑х новая их редакция оказалась в составе «Книги сборов», Liber Censuum, важнейшего документа по истории папской администрации, созданного тогдашним «завхозом» курии, кардиналом Ченчо, будущим Гонорием III (1216–1227). Эта традиция протянулась вплоть до XV столетия. «Бедекер по чудесам» имел в глазах церковной элиты вполне практическое значение, причем «имиджевое», репрезентационное, в не меньшей мере, чем сугубо справочное. Адресатом его всегда оставался чужестранец, паломник и даже просто европеец, помышлявший или мечтавший о Риме: этот город, как и сегодня, для многих оставался предметом грез. Тем не менее «Чудеса города Рима» уже в первой редакции представляют собой попытку придать этой мечте видимость топографической целостности.

Автором же, если не побояться нелегитимной с точки зрения строгой науки натяжки, во всех этих версиях выступал собственно Рим. Как верно заметил Панофский, «Чудеса города Рима» вместе со своими дериватами созданы для той же публики, которая зачитывалась «Римскими деяниями», занимательными рассказами, имевшими Вечный город в качестве театрального задника859. Добавим: для той уже знакомой нам публики, что привычна была заучивать в школе античную поэзию.

Резонно уже в первых «Чудесах города Рима» видеть и политический подтекст: в 1143 году был создан Сенат, то есть, по сути, коммуна, и это может объяснить отсутствие в первой версии отсылок к имперскому прошлому, но внимание к прошлому республиканскому860. Однако политические обстоятельства могли быть серьезным катализатором для появления литературного памятника и даже целого жанра, но не могли обеспечить ему будущего (как не нашлось будущего и для тогдашних республиканских начинаний)861. Член курии тоже вряд ли взялся бы защищать коммуну, а у Магистра Григория опрокинутые в античное прошлое противоречившие друг другу политические ценности рубежа XII–XIII веков вполне мирно уживаются862.

Кто такой этот Магистр Григорий – сказать трудно. Его отличающаяся от других версия «Чудес» сохранилась в единственной рукописи конца XIII века. В нее входят также латинская «История Александра Македонского», апокрифическое послание Александра Аристотелю, «Паломничество в Антиохию» и «Описание Ирландии» Гиральда Камбрийского863. Такое соседство многое говорит о бытовании нашего жанра, о его связи с интересами читающих мирян. Но отсутствие развитой рукописной традиции тоже заставляет задуматься. Что помешало успеху? Скорее всего, Григорий не лукавит, когда однажды уверяет, что проверит информацию о колонне Фабриция, вернувшись в загадочный *** (гл. XXVII): его сочинение не выглядит законченным, и придирчивые средневековые читатели и переписчики могли это почувствовать. Кое-что о римских «чудесах» они могли узнать и из популярного латинского трактата «О природе вещей» Александра Неккама. Системности в «Рассказе» намного меньше, чем в первой редакции «Чудес», рассчитанной именно на паломника. Григорию важнее собственные впечатления, но что недостаток для «бедекера», то находка для историка словесности.

Григорий наверняка не клирик, но дружен с клиром, неплохо знаком с классикой и кое-какой высоколобой литературой XII столетия, преимущественно английской (Хильдеберт Лаварденский, Иоанн Солсберийский, Уильям Малмсберийский, Александр Неккам). Он не питает никаких иллюзий насчет современных ему римлян, и такое пренебрежение оказалось вполне живучим вплоть до нашей эпохи массового туризма. О культурном уровне автора свидетельствует не только тема – гуманистическая по своей природе, – но и риторика. Его латынь – на высоте его привередливого века. Как видится, он спешит засвидетельствовать свое литературное кредо в традиционном посвящении, сочетающем похвалу друзьям с изъявлением собственного невежества, лени, грубости стиля. Все последующее, естественно, призвано доказать обратное.

Чеканный пролог сменяется бойким нарративом. Но он сохраняет, во-первых, должный уровень грамотности (пострадавшей от обычного невежества переписчиков, но частично восстановленной издателем Хёйгенсом), во-вторых, лексическое богатство. В последнем можно даже видеть некоторую браваду, литературную позу: там, где ждешь просторечия, свойственного exempla, находишь выразительный лаконизм. Краткость («об этом достаточно»), сдерживание пера («обойду молчанием»), «невыразимость» или, напротив, стремление к «полноте» («нельзя не рассказать») – все подобные риторические формулы ритмизуют и структурируют текст. Рассказ может показаться современному читателю не слишком логичным, ведь он предлагает довольно субъективную выборку с неравноценными по значению и размеру историко-фольклорными отступлениями. Думаю, для этого, сродни нашему «научному аппарату», выступают Сенека, Лукан, Светоний, Вергилий, Овидий, Исидор Севильский. Все эти авторитеты, даже представленные краткой цитатой, возвышают «авторитетность», «святую древность» конкретного памятника.

Пересказ досужих и «ученых» мнений сочетается у Григория не только с цитатами, но и с собственными, подкупающими неподдельной искренностью и любопытством ремарками, сомнениями и признаниями. То он боится залезать в зловонную серную ванну, пусть и древнюю (гл. Х). То швыряется камнями по капителям (гл. XVII): вроде нехорошо, сегодня получил бы свисток смотрителя, а то и что-то более серьезное, зато мы сразу представляем себе высоту и достоинство колонны. То он не может разобраться в сокращениях (aphorismi) на античной надписи (гл. XXXV), впрочем, сбивающих с толку