Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Фригийского и, помимо многословных описаний битв и прочих перипетий, содержит любопытную портретную галерею всех «предводителей» в 170 строк. Каждый из тридцати, от Приама до Елены, наделен рядом присущих именно ему черт:

Царская светит краса в Гекубе, высокая слава

Напечатлелася в ней, и облик ее, претерпевшей

Частые роды, чужд изнуренного немощам чрева.

Властный дух в советах не слаб, не бессилен в наказах;

Только с виновным строга, с любезным же ласкова, бросив

Жесткость; терпима она с несчастным, честна с гражданином897.

Конечно, этот каталог полон «стройных плеч», «гладких ланит» и прочих общих мест, отлично переданных переводчиком. Но мы должны понимать, что поэт с риторической выучкой, воспринятой в престижной школе в Реймсе, как раз и считает своим долгом посостязаться со своими латиноязычными же предшественниками (греческого он не знал), которым он не чувствовал себя особо обязанным. Он знает от классиков, что habitus corporis персонажа может использоваться как argumentum a persona, то есть облик предопределяет и его действия, и судьбу. Вместе же все эти персонажи с их физиогномическими свойствами формировали фабулу всего произведения.

И каталог деревьев, не имеющий никакого формального отношения к войне, и портретная галерея в нашей латинской «Илиаде» – образец специфической поэтики литературы XII века, которую не следует списывать на избыточное многословие. Неслучайно дядя автора, архиепископ Кентерберийский Балдуин, по достоинству оценил преподнесенное ему сочинение и прочил племянника в «певцы» Третьего крестового похода. От иных предложений, видимо, нельзя было отказываться: Иосифу пришлось частично исполнить дядину рекомендацию, написав «Антиохиду», хотя в Палестине, т. е. «на линии соприкосновения», автор пробыл недолго. Симптоматично, что достоинства героев древности показались «заказчикам» достойным облачением и для себя самих. Отправляясь в Святую землю, они вдохновлялись, видимо, не только церковной проповедью, но и деяниями древних.

Дело, возможно, в том, что куртуазность во многом фиксировалась поэтическим и, в меньшей степени, прозаическим нарративом во все более значительном количестве деталей и вариаций. Этот процесс обогащения литературной образности в описании как внешности, так и поведения людей шел быстрыми темпами на протяжении всего XII столетия, причем не только на латыни. Нарративность, вкус к рассказу и детализации вовсе не заложены в любую цивилизацию на любом этапе ее развития. Средневековье – не исключение. Возможно, словесность в XII веке именно в этом несколько опережала изобразительное искусство и, как мне хочется предполагать, стимулировала эксперименты в камне и красках. Если бы камням и краскам можно было приписать язык, то переход от романской образности к готической в какой-то степени следовало бы считать переходом от латыни к новым языкам. Не теряя связи с главным языком общеевропейской культуры, речь новой пластики становилась понятной уже не только клирику. Именно поэтому мы находим ее и в соборе, и – по немногим дошедшим до нас фрагментам – в придворном искусстве.

Возьмем еще один литературный пример. В элегической комедии «Милон» Матвей Вандомский, поэт и теоретик поэтики середины XII века, предлагает один из ранних образцов описания женской красоты:

Афру красою сполна наделила природа, к убранству

Девушки руку свою ма́стерскую приложив.

Пусть и рожденьем низка, и бедна, но изящная внешность

Все недостатки ее спрятать сумела от глаз.

Скудости не устоять пред красотою, а низость

Рода искупится тем даром, что выше всех благ.

Гребень кормилицы не тревожит космы златые,

Воле своей лишь они отроду подчинены898.

Сладкая нежность в лице девушки взгляд наш пленяет,

Будто бы книги зачин приятной читаешь на лбу.

Мягкая брови черта над глазами ее пробегает,

Места не больше заняв, чем полагается ей.

Щеки не красит она: чтоб не чахла под пурпуром кожа,

Уст уж багрянец готов сразиться с их белизной.

Нос не стремится ни вниз, ни вверх против меры загнуться,

Путь серединный избрав, обеих избегнул он бед.

Светятся очи, меж тем, как слегка приподнялись в улыбке

Губы: алеет на них пурпура вечный огонь.

Шея снега белей, и – слоновой кости не уступят —

В месте достойном свое зубы жилище нашли.

Чтобы законных границ не превысила выпуклость, меру

Знает положенную и совсем не высокая грудь.

В росте средины благой все так же держится: низкой

Или высокой ее фигуру не назовешь.

Благо какое, какой мёд, сколько счастья сокрыто

Здесь и услад, о том лик добрую весть нам несет:

Тот, кто прочтет на лице выразительном знаки, блаженный,

Если ж кому-то дано коснуться того, что узрел,

Если сокровище то ласкать, обнимать, целовать он

Может, к счастливцам его нужно уже отнести899.

Перед нами «описание красоты», descriptio pulchritudinis. Это зачин большого литературного произведения со своей конфликтной фабулой, где красавица Афра, жена крестьянина Милона, конечно, не отвергнет ухаживаний короля. Но профессиональный поэт решил сделать зачином именно «портрет», обладающий собственной внутренней структурой и собственной поэтикой900. Его «рама» – первые и последние строки. В начале мы узнаем, что красота сильнее фортуны, а в конце снова возвращаемся к ней же, представляя себе среди fortunati счастливого обладателя только что красочно описанного сокровища. Портрет, далекий от того, что опять же мы склонны были бы сейчас назвать индивидуальным, написан средствами риторики. Матвей, ученик Бернарда Сильвестра, владел этими средствами едва ли не в таком же совершенстве, как учитель.

В двадцати строках мы найдем игру слов, в которой сама непередаваемая в переводе звукопись (вроде colit ora color) становится аргументом. Есть здесь и типичные топосы античной литературы, прежде всего из Овидия, уже ставшего к тому времени magister amoris. Есть память о «Песни песней», есть благодарность природе за даруемую миру красоту – мотив, пришедший тоже в XII столетии, возведшем природу в ранг литературной богини. Приемы «подробного описания», «с головы до пят», сочетаются в такой литературе с кратким каноном, где к чертам лица присовокупляется две-три заметных детали вроде шеи, руки, груди, как у овидиевской Коринны901, то есть, говоря на языке живописи, нечто подобное оплечному портрету. Канон утвердился на школьном уровне, о чем свидетельствует и написанная около 1175 года в Париже или Туре «Наука стихотворческая» самого Матвея, и близкая по времени и жанру «Новая поэтика» Гальфреда Винсальвского902.

Тем не менее при всей «типичности» приведенного отрывка от нас не должна ускользнуть его важность, выводящая его за рамки собственно литературной истории. Во-первых, до XII века такие описания красот, женских или мужских, в средневековой литературе встречаются крайне редко. Во-вторых, само их появление и быстрое распространение на Западе не объяснимо только литературными вкусами и только куртуазностью. Тот же Овидий, ставший, как верно отмечалось903, образцом для подражателей всех времен, был кладезем образности, но у него не найти каталогов. Между тем именно каталог, педантичный список качеств и форм, добродетелей и пороков, становится в XII веке популярным выразительным средством.

За этими новыми особенностями литературной поэтики стоит новая или, если угодно, обновленная антропология, новые представления о человеке. В литературе, всегда и везде живущей фабулой и конфликтом, который фабула призвана либо разрешить, либо, напротив, оставить неразрешенным, человеческая красота становится мотивом, «аргументом». Неслучайно Матвей говорит о том, что лицо Афры «пророчествует» (vultus esse propheta potest), о «знаках» (signi), которые читатель призван вычитать, расшифровать на facies argumentosa, что я условно