Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

навсегда до конца не разгаданным, хотя гипотез, одна другой оригинальнее, предостаточно883. Мы не можем точно ответить, почему Реглинда то ли смеется, то ли улыбается, а ее муж печален, Ута, слегка прищурившись, укрывается от ветра меховым воротником плаща, а ее муж пребывает в олимпийском спокойствии, Гербурга обиженно о чем-то просит, Берхту явно кто-то отвлек от чтения благочестивой книги, Тимо нахмурился, Дитмар, укрывшись щитом, достает меч, а Сиццо, уже подняв меч, на кого-то кричит, видимо, готовый броситься в бой. Надписи на щитах частично помогают в идентификации, но слишком запутаны и сами исторические события начала XI века, и уже новые политические и иные обстоятельства, заставившие соборный капитул согласиться на, видимо, задуманное потомком майсенских маркграфов епископом Дитрихом (1242–1272) столь необычное и дорогостоящее украшение алтарного пространства. Щит с надписью Ditmar comes occisus, «Дитмар убитый граф», и меч в его руке, наверное, воспринимались современниками как неотъемлемая составляющая исторического «портрета», более того, они и были «портретом» в большей степени, чем те черты мимики, которые нам сегодня покажутся индивидуальными884.

Vestis virum facit, гласит труднопереводимый античный афоризм. Но если сегодня у нас человека вроде бы только встречают «по одежке», то в Средние века, словно следуя пословице, по ней и провожали885. Кто мог помнить индивидуальные черты каких-то предков, если они не интересовали и современников? Король или придворный должен был «предъявить» свой статус, сделать его «читаемым», не более того886. Даже хронисты XII–XIII веков очень редко оставляли какие-либо штрихи, позволяющие нам сегодня представить себе, чем именно внешне тот или иной правитель отличался от себе подобных.

Петр из Блуа, много путешествовавший богослов и писатель, решил описать в 1170‑х годах внешность, нрав и повседневную жизнь Генриха II в письме палермскому архиепископу Вильгельму. Он подмечает «четырехугольность львиного лица», какую-то боль в ступне, вызванную неправильным ростом ногтя, полноту рук: славный король, по его словам, попросту за ними не следит, потому что занят предметами более серьезными – в отличие, не без гордости пишет он, от короля Сицилии Вильгельма II, предающегося придворным усладам. Создаваемый такими подкупающими деталями литературный портрет служит конкретным целям. Здесь есть штрихи к «портрету» поистине (а не на словах) куртуазного монарха, не имеющего, как походя доказывает автор, никакого отношения к нашумевшему убийству архиепископа и канцлера Бекета. Есть здесь аргументы к теме «безделиц придворных», популярной в то время в Англии и Франции: об этих куртуазных «безделицах» специально писали острословы масштаба Иоанна Солсберийского и Вальтера Мапа. Наконец, лично для Петра появился повод поязвить на тему не полюбившейся ему Сицилии, где он в 1160‑х годах некоторое время занимался воспитанием будущего короля887. Это не портрет власти, а ее зерцало. Неслучайно чуть раньше крупный богослов Гильом из Сен-Тьерри, размышляя о соотношении души и тела, писал: «Попросту говоря, создатели изображений королей и магнатов образ сливают с формой и королевское достоинство отражают в пурпурном облачении. Короля же вообще принято называть образом»888.

Епископ Сессе, современник короля Франции Филиппа IV Красивого (1285–1314), относившегося к тиражированию своих изображений так же серьезно, как его противник Бонифаций VIII, заметил не без сарказма: «Наш король самый красивый человек на свете, но он всегда смотрит на людей в упор, не говоря ни слова <…>. Это ни человек, ни зверь, это статуя»889. Гильом из Сен-Тьерри богослов, а не политический мыслитель, для него аналогия rex/imago не повод поразмышлять над репрезентацией власти, но аргумент для возвышения человеческой природы, где «пурпур» отдает свои функции «добродетелям», которые одни и могут вернуть человека в лоно Отца. Но важно, что и здесь речь не об индивидуальном поиске, не об индивидуальных качествах, но об общечеловеческих принципах. Инсигнии, атрибут, одежда, взгляд и жест, подобающий социальному, религиозному и/или интеллектуальному статусу, – вот те обязательные залоги присутствия, «печати славы»890, effigies, «реликвии», которые делали конкретного индивида узнаваемым для современников и потомков. Этот закон равно действовал для святых и для простых смертных, как в изобразительном искусстве, так и в словесности, претендовавшей на живописность.

Не рискну соглашаться или спорить с той или иной иконографической разгадкой наумбургского мемориала, не в этом цель моей работы. Разного рода националистические, ностальгические, психологические и характерологические прочтения резонно критиковались891. Мы, однако, имеем полное право констатировать саму открывающуюся перед нашим взором пластическую форму как свершившийся исторический факт. Знаменитые шартрские порталы тоже объяснимы лишь приблизительно, не как догматическое послание, а как целая палитра смыслов892. Сама эта необъяснимость больших программ не должна обескураживать, а должна приниматься как данность великого искусства. На рубеже XIX–XX веков оптимист Эмиль Маль исходил из якобы заложенной строителями соборов энциклопедической ясности мысли, воплощенной в витражах, в камне и в книжной миниатюре, и на этом постулате выстроил свою многотомную историю христианского искусства Запада893. Сегодня представляется более обоснованным соглашаться, что они создавались не для того, чтобы быть истолкованными окончательно, раз и навсегда, но чтобы возбуждать мысль и воображение клира и паствы.

Перед нами настоящий каталог художественных форм: силуэт, тело в движении и в покое, жест, лицо с его богатой мимикой, изгиб складки, атрибуты власти и социального достоинства, полировка поверхности, материал (местный или завозной, следовательно, более дорогой и даже экзотичный камень), положение по отношению к зрителю, открытость взорам толпы или, напротив, частичная скрытость и даже «упрятанность». Наумбургский комплекс – результат движения, затронувшего весь Запад. От великих строек Иль-де-Франса середины XII века, от поистине революционных порталов Шартра 1150‑х и 1200‑х годов до этого расцвета готического натурализма язык пластики полностью изменился, подарив Европе новый образ человека. Этот важнейший для истории искусства процесс не раз становился предметом специальных исследований. И он по-прежнему нуждается в объяснении не только на основании формального описания и анализа памятников, но и путем сопоставления их с определенного рода текстами, отразившими новое отношение к смертному человеческому телу в его связи с бессмертной душой.

Виллибальд Зауэрлендер предложил в качестве одного из ключей к прочтению мимики и жестов наумбургских донаторов поэму фриульского клирика Томазина из Церклере «Пришелец» (Der Welsche Gast) начала XIII века. В ней мы найдем истолкование разного рода жестов, которыми обмениваются знатные участники довольно пространной, в 15 000 строк, истории894. Действительно, Томазин подарил немецкоязычному миру первый дидактический свод правил для жизни знати, который позволил бы читателю сочетать куртуазность с верностью традиционным христианским ценностям и правилам повседневного поведения895. Понимая, вслед за немецким историком искусства, что мы сопоставляем не некий экфрасис с неким реальным изображением, но параллельные миры, литературный и фигуративный, объединенные, однако, общим куртуазным кодексом, мы могли бы продолжить такой список. Первой приходит на ум написанная около 1200 года в Англии латинская дидактическая поэма в 3000 строк Urbanus magnus, то есть что-то вроде «Большого пособия по вежеству» (urbanus значит не только «городской», но и «учтивый», «куртуазный человек»). Она приписывается некоему Дэниелу из Бэклса (Восточная Англия), возможно, придворному Генриха II. Три ее основные темы – социальная иерархия, самоконтроль и сексуальная мораль896.

Не менее резонно будет обратить внимание и на более ранние тексты, если на минуту предположить, что эти миры могли жить и развиваться с разным ритмом, идти по одной дороге, но с разной скоростью. Возьмем, к примеру, «Илиаду», латинскую эпическую поэму англичанина Иосифа Эксетерского, написанную в Реймсе около 1180 года. Она основана на античной «Истории» Псевдо-Дарета