Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Читателя призывают быть физиогномистом, если он хочет чего-то добиться и до чего-то дознаться. Тот же Матвей во влиятельной впоследствии «Науке стихотворческой» различает описание внешнее и внутреннее:

Следует заметить, что одного и того же человека можно описать двумя способами, снаружи и изнутри. Снаружи описывается красота членов, внешний человек. Внутреннее же описание, для прославления или же для осуждения, обращает внимание на внутренние особенности человека: разум, веру, терпение, честность, несправедливость, гордыню, сластолюбие и другие характеристики внутреннего человека, то есть души904.

Бернард Сильвестр, уже знакомый нам крупнейший поэт середины XII века, был также философствующим и богословствующим «антропологом». Его творчество – поэтическое размышление над природой человека и его месте в системе мироздания. В «Астрологе» (Matematicus) он вывел главным героем вовсе не звездочета, как хотелось бы ожидать, глядя на заголовок, а прекрасного римского юношу, которому звезды предначертали одновременно быть лучшим и худшим из людей: мужество и добродетели возведут его на римский трон, но он должен стать отцеубийцей. Получив такой «гороскоп» при рождении долгожданного отпрыска, убитые горем родители называют его Отцеубийцей, надеясь, что имя окажется магическим оберегом от злодеяния. Но звезды ведь не лгут, а Бернард выступает здесь, в фабуле, настоящим адептом астрологии. Будучи по замыслу автора совершенным во всем, «новым человеком», Отцеубийца на пике славы узнает о предначертанном. Ради жизни отца, а идеологически – ради спасения свободы человека перед лицом рока905, он решается на самоубийство, тоже страшный грех. Но поэма прерывается, не разрешив конфликта, оставив решение за читателем. Напомню: за христианским читателем XII века.

Не буду сейчас вдаваться в детали этого непростого произведения906. Важно, что «Астролог», чистая литературная фикция, связан своей проблематикой с главным произведением Бернарда – «Космографией». «Космография», как мы уже знаем, не только фабула, но и поэма о творении, философский эпос, сочетающий поэзию в трех размерах со сложной ритмизованной прозой. Вторую половину ее, «Микрокосмос», занимает удивительный рассказ о сотворении человека и подробное описание его тела. В «Астрологе» настоящий каталог достоинств и личных достижений не спасает Отцеубийцу от удара судьбы, с которой ему приходится выйти на состязание. В «Космографии» ни подробный каталог всех составляющих человека, ни творческие усилия трех «богинь» не обеспечивают венцу творения ни гарантий безопасности, ни запланированного спасения. Скорее наоборот: уже в описании земного рая с его журчащими ручейками звучит напряженная нота, напоминающая, где произошло Грехопадение:

По безмятежным лесам змейкой игривой струится,

Быстро меняя свое направленье, прозрачный ручей:

Корень древесный ему иль мелкая галька преградой

Станут – с журчаньем вперед легким стремится волна.

Этот, мне мнится, приют, влажный, цветистый, когда-то

Первый нашел человек, но гостем недолго здесь был907.

Эти строки представляют собой описание Эдема, основанное на классических пасторальных образцах «прелестного уголка», locus amoenus. Но оно дополнено важным для Бернарда христианским лейтмотивом потерянного рая, его недоступности для человека. Limpha fugax, «резвая струя», взятая из горациевского размышления о быстротечности человеческой жизни, сочетается с ностальгической христианской рефлексией908. Резонно указывалось, что Бернард отчасти отклоняется от традиционной интерпретации рая как места жизни Адама, акцентируя с помощью синтаксиса краткость этого пребывания и, следовательно, мотив отчуждения. Современник Бернарда Гонорий Августодунский даже высчитал, что Адам и Ева пробыли в земном раю всего семь часов909.

В гуманистической литературе Шартра достоинство человека поднято очень высоко. Физис, как уверяет нас Бернард в предисловии, из четырех элементов «создает человека и, начиная с головы, член за членом, счастливо завершает свой труд в ногах». Но место и роль человека в мире амбивалентны, и вопрос о его свободе у Бернарда не решен. Вместе с тем характерно, что и космогония его, и антропология используют схожую физиологическую лексику: если описание человека в «Мегакосмосе» завершается не ногами, как следовало ожидать, а гениталиями, то рождение мира тоже описывается как муки и радости, которые претерпевают вполне реальные действующие персонажи: Мать-Сильва, Нус-Разум (в латинском оригинале существо женского рода), Энделихия, истосковавшаяся по красоте и порядку Природа, наконец, сам плачущий в колыбели младенец-мир.

Вполне резонно будет заметить, что здесь приводятся примеры из высокой поэзии, к тому же склонной к философствованию. Можем ли мы на основании таких текстов делать далеко идущие выводы о смене ценностных ориентаций Запада, как мне кажется, именно в XII веке вновь открывшего для себя тело? В какой-то степени да, поскольку речь идет о текстах, оказавших большое влияние на современников. Иногда то, что шедевр выразил с особой смелостью, подтверждает не слишком заметный литературный памятник:

Небо с землей, словно муж с женою в браке законном,

Тленное все она им полная миру приносит.

Жар живоносный ее с росою оплодотворяют,

Женщина в лоно свое так же семя мужское приемлет.

Вот и родительница Природа полам поручила

Двум всякой плоти дарить в этом мире рожденье.

Микромиром не зря человека давно нарекают,

Сам в себе космос, к тому ж и вселенной он образ являет.

Предкам своим подражать потомкам дается по праву:

Кости подобны камням, земле – плоть, а вены – потокам910.

Это фрагмент из дидактической поэмы «Философия мира», написанной в середине XII века неким Милоном (тезкой литературного персонажа), возможно, не без влияния Шартрской школы, хоть и без ее блеска. Здесь мы находим вполне традиционное сопоставление микро- и макрокосмоса. Но столь же очевидно, что для поэта связь земли и неба представляет собой семейные узы, соединяющие полы. Земля становится матерью, оплодотворяемая теплом и влагой неба. Как многие христианские мыслители, бравшиеся за христианизацию античных космологических мифов, Милон умело модулирует свою речь с помощью ни к чему не обязывающих ut, quasi и прочих «условностей». Но – и здесь Милон приближается к великим поэтам и философам своего времени – он соглашается, что космос, «мировое яйцо», зиждется на тех же сексуальных отношениях, на желании и даже обязанности произвести потомство, что и отношения между людьми на земле. Яйцо, древний символ мироздания, лишенный каких-либо обсценных, но не лишенный эротических коннотаций, был известен в Шартре: «Земля есть элемент, помещенный посередине мира и поэтому самый низкий, ведь во всякой сфере только центр самый низкий. Мир же представляет собой подобие яйца: земля в нем – желток, вода вокруг нее – белок вокруг желтка, воду окружает воздух, как пленка – белок, все вместе охватывает огонь, словно яичная скорлупа»911.

В «Космографии» поэтическое описание новорожденного мира, включающее сотни названий растений, животных, рек, гор и прочего, заканчивается величественной похвалой этому миру, вложенной в уста самого Разума: «Огонь, эфирный, общительный и склонный к союзу, соединившись с супружеским лоном земли, жаром своим порождает вещи, препоручая вскармливание их низшим стихиям912. Когда с небесного свода низошел жизненный дух, земля принялась кормить тела и не оставляет своего дела, давая необходимое природе для роста пропитание»913.

Никто и прежде не отрицал законности и естественности размножения, даже осуждая с точки зрения морали естественное удовольствие. Но именно новые для того времени научные и философские тексты, прежде всего «Асклепий»914, «Тимей» и тексты греко-арабской медицины, переводившиеся с арабского в Салерно и Толедо, ввели трюизм в литературную топику и философскую спекуляцию. Этот процесс способствовал общему пересмотру представлений о человеке. Открытие и в какой-то степени реабилитация человеческого тела в переводах с арабского медицинских трактатов,