Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

вне аббатства, переживал, а возмужав, очень хотел исправить756. Когда же, исключительно по милосердию всемогущего Бога, избравший меня от утробы матери моей Он благодатью Своею757 призвал ничтожество мое вопреки моим заслугам взяться за трудное управление этой святой церковью, мы, уповая на помощь святых наших мучеников, решились отдаться исправлению описанной напасти и всем сердцем, от всей души порадеть о скорейшем увеличении постройки. Никогда бы мы не подумали о таком и не приложили бы к тому руку, если бы не столь явные, необходимые, полезные и достойные обстоятельства758.

Даже если описание риторически расцвечено, в особенности гиперболами, мы и сегодня хорошо понимаем, о чем речь. Более того, мучения паломников, доходящие до опасности для их жизни, поданы так красочно, что у читателя не может оставаться никаких сомнений в правильности начинаний аббата. Соображения безопасности плавно перетекают в сетования насчет бесценных реликвий, а те логически завершаются уже знакомым нам Промыслом: Бог уже с детства подготовил несмышленого мальчика к тому, чтобы в зрелые годы решать серьезные задачи. Эта логика с ее специфическим хронотопом – один из основных принципов агиографии, жанра, с которым Сугерий по роду службы был прекрасно знаком.

***

Новый стиль в архитектуре возник не только в поисках новых идеалов красоты, но и ради решения конкретных задач в конкретном месте. Сугерий хотел, чтобы хор вместил многочисленную братию и одновременно продемонстрировал святыни толпе паломников без опасности для жизни этих паломников и для сохранности святынь. Нужна была торжественная, праздничная, светлая, но безопасная постройка. Парадокс оказался заложен изначально, прямо в ее фундамент: ради торжественности и вместительности она бросила конструктивный вызов принятым законам статики, и этот рискованный вызов стал одним из стимулов нового стиля.

Освящение церкви оказалось коммуникативной ситуацией государственного значения. Сугерий провел его, следуя Римскому понтификалу, но введя кое-какие местные особенности759. Некоторые важные и привычные для всех моменты он, напротив, опустил в реальности либо не упомянул. Похоже, ему хотелось передать потомкам общую картину, а не строгую последовательность760. Освящая восточную часть церкви и ее многочисленные алтари, он, во-первых, представил действо как освящение всей церкви, во-вторых, сочетал его с перенесением мощей. Несколько процессий он описал как одну, причем эту свою церемонию скромно сопоставил с легендарным освящением старой базилики Христом. «Освящение» ясно говорит об этом замысле с самого начала: читателю предлагается вознестись над земной рутиной, затем рассказывается о мощах святых заступников и патронов, вверенных попечению автора, делается реверанс королю-основателю Дагоберту, вовсе не святому, но почитаемому предку правящей династии. Интересы короны, авторитет Дионисия, Элевтерия и Рустика, история аббатства и благочестие реформатора – все это связывалось в единый узел и церемонией, и ее продуманным описанием постфактум.

Сугерий педантично называет всех прелатов, выстроив их в строгой иерархии. Все они слаженно, словно ангельский хор, освящают своими молитвами его церковь, каждую капеллу761. Светской власти, включая короля и его личную охрану, поручено присутствовать внутри, представляя оставленный снаружи ликующий «народ», populus. Когда же восторг гудящего на улице «народа» грозит нарушить благочинность продолжительной церемонии, охрана вместе с королем выполняет возложенную на них функцию кордона: в ход идут палки, но все же не мечи.

Почему Сугерию понадобились именно такие подробности о столь важной церемонии? Очевидно, потому, что он пишет не «чинопоследование», не ordo consecrationis, а благочестивый отчет в назидание будущим аббатам и в самооправдание перед братией, донаторами, прелатами королевства762. По ходу повествования автор умело меняет точки зрения: то он вместе с читателем молитвенно настроенный зритель, то, напротив, активный участник. А это значит, что он еще и драматург и что ритуалы, жесты, обстоятельства призваны придать смысл не только конкретным событиям, но и всей постройке.

Панофский, пожалуй, прав, когда видит snobism (не совсем равный нашему «снобизму») в восторге Сугерия по поводу присутствия сильных мира сего на своем торжестве763. Но не только в нем дело. На глазах у читателя выстроен коллективный портрет королевства, выполненный в феодальных тонах – и в интересах аббатства Святого Дионисия. Свидетельства своеобразной «плебейской» гордости в его сочинениях при желании найти нетрудно. Тем не менее, как искусный царедворец, аббат и писатель, он не бросает на ветер ни слов, ни подробностей. Если камни для украшений и баранов на пир ему предоставляют не слишком симпатизирующие Сен-Дени бессребреники-цистерцианцы, то светская знать охраняет королевское аббатство от потенциально опасной толпы. Эту толпу никто не гонит, а наоборот – приглашают, каждого в своем чине и чинно, без сумасбродств, поучаствовать в освящении.

Сделаем один мыслительный ход и просто перенесем эту яркую, хорошо запоминающуюся картину всеобщего ликования на будущую реальную жизнь аббатства Сен-Дени, какой ее мог представлять себе Сугерий. Описав освящение именно в тех деталях, которые ему лично показались важными для увековечивания, он искусно распределил роли всех сословий и чинов, от простого пилигрима до архиепископов и короля Франции. Согласимся, для этого требовалось отличное чувство стиля, то есть умение подобрать правильные подробности и подать их с нужными интонациями. Кроме того, мы должны себе представить толпу, шумящую на улице, перед только что возведенным фасадом, названным неслучайно «Королевским». На нем были изображены (но не сохранились) цари Израиля, предтечи правящей династии. И эта династия, наследники не слишком знатного Капета, нуждалась в легитимации и укреплении своих связей со строптивой знатью. Сугерий, создавая сложную иконографию своей базилики и описывая церемонии, участвовал в этом деле государственной важности764.

Сегодня в сочинениях Сугерия нетрудно пропустить восторженные сравнения церемоний освящения с ликованием ангелов на небесах, списать их на какую-нибудь «чувствительность», вроде бы свойственную средневековым людям в особой мере765. Мы знаем, что всякая церковь для христианина, даже не только средневекового, в какой-то мере слепок с царствия небесного, его обетование. Но Сугерий начинает свой отчет об освящении базилики с рассуждения о соотношении земного и небесного и заканчивает его, призывая Бога соединить верующих с ангелами, в едином «государстве», res publica. Это структурный элемент и стилистический прием, за которым стоит мировоззрение конкретного аббата, заказчика. Этим элементом он явно оправдывает великую перестройку и вообще всю свою бурную деловую и реформаторскую деятельность 1120–1140‑х годов. Прелаты у всех присутствующих на глазах символически превращают базилику вместе со всем ее убранством и братией в небесный Иерусалим, то есть в царствие небесное. Чтобы читатель поверил, Сугерий сознательно использует конструкции, зависящие от глагола «видеть» в сослагательном наклонении: «ты бы увидел, как…» (videris). Это не мистика, не галлюцинации, не экстаз. Автор, пусть и задним числом, описывает происходящее и трактует согласно принятым в его круге, в среде просвещенных прелатов, представлениям о тех же ангелах.

Эти самые представления в его время как раз довольно активно менялись766. Одна ангелология восходила к сочинениям папы Григория Великого, писавшего около 600 года, другая – к корпусу «Ареопагитик». Четыре небольших богословских трактата и несколько писем были написаны безымянным христианином-неоплатоником около 500 года на греческом. Со времен Каролингов их несколько раз переводили на латынь, а их автором считался Дионисий Ареопагит, обращенный в христианство Павлом767. Неслучайно первым за перевод в 830‑х годах взялся ученик Алкуина, аббат Сен-Дени Хильдуин, поколением позже – Эриугена, самый оригинальный мыслитель IX века, некоторое время подвизавшийся при дворе Карла Лысого768. В начале XII века весь свод был доступен в Сен-Дени в двух добротных рукописях769. Никто здесь не сомневался в том, что у них спит вечным сном этот самый Ареопагит,