Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

говорить о собственном литературном стиле Сугерия? В строительстве он сочетал последние веяния с почтением к доброй старине. В письме его вряд ли назовешь настоящим новатором. Им двигало желание собрать информацию, необходимую для достижения ряда конкретных задач, прежде всего чтобы оправдать перестройку очень почтенного аббатства и соответствующие экономические расходы. Форма, в которую этот материал облачен, может показаться не слишком мудреной, особенно на фоне таких великих стилистов, как Бернард Клервоский (лидер конкурирующего ордена Сито), Абеляр (надерзивший Сен-Дени в своей автобиографии), некоторые мыслители Шартрской или Викторинской школы.

Строгую ясность готических фасадов с конца XIX века периодически сравнивают с такой же строгой ясностью схоластики. Приводят в качестве аргумента неоспоримую авторитетность и невероятное интеллектуальное обаяние трудов Эмиля Маля и Эрвина Панофского, замечательных историков искусства746. Последний резонно считается тем, кто возвел Сугерия в ранг основоположника готического стиля, хотя значимость фигуры аббата в истории зодчества на Западе ощущали и до него747. Даже если Панофский, писавший во время Второй мировой войны, по ряду причин стилизовал Сугерия под предшественника флорентийских неоплатоников, справедливость его оценки, пусть с оговорками, признают и критики748.

Можно ли считать аббата Сен-Дени заодно и схоластическим писателем? Или вообще систематическим мыслителем? Если сопоставлять его сочинения с трактатами на заданную тему, написанными теми же Бернардом, Гуго Сен-Викторским или Абеляром, то вряд ли. Схоласт, как ранний, так и поздний, накладывает иерархическую схему категорий и сюжетов на тот сырой материал, опытный или книжный, который он намерен подать как продукт своего творчества. Этот материал он украшает в большей или меньшей мере фигурами речи и разного типа цитатами из Библии, Отцов и дюжины языческих классиков. Цитаты могут быть пространными, с отсылкой, могут быть завуалированными или подогнанными под конкретную идеологическую нужду. Наконец, писатель XII века вправе пользоваться вперемежку поэзией и прозой, последнюю как бы приближая к первой, подчиняя ее ритму, ассонансам, почти музыке. Мы уже видели множество тому примеров.

Наш аббат получил в детстве добротное для своего времени образование. Он бывал в Римской курии, при королевском дворе и во многих других центрах культуры, где не просто чтили высоколобую латынь, но и считали именно ее языком серьезной коммуникации. Некоторые сложности в понимании и переводе его текстов могут быть связаны как раз с тем, что он принял многие из этих правил, не приняв системности нарождающейся схоластики. Однако и пресловутая системность схоластики многим обязана некоторой расплывчатости в понимании границ ее самой.

Сугерий использует как минимум два стилистических регистра. Один, сугубо возвышенный, мы найдем в главах, структурно обрамляющих основное повествование. Он же – дозированно – появляется, когда автор обращается к божеству, призывает в свидетели святых, перечисляет иерархов во главе с «его величеством». Понятно, что и до версальского паркета феодальная Франция знала этикет, включая литературный. Однако важно понимать и функциональность этого этикета для решения конкретных писательских задач. Иначе не было бы второго стилистического регистра: рискну назвать его нарративным. Он свойственен – и хорошо известен историкам – по так называемым exempla, коротким нравоучительным историям, каковыми потчевали свою паству проповедники. Но ими же потчевали свою немногочисленную, зато влиятельную публику и высоколобые интеллектуалы, вроде Иоанна Солсберийского, причем иной раз ссылаясь даже на римских пап или к ним обращаясь. Именно сочетание формульной латыни с разговорной ценила церковная элита и, вслед за ней, светская749.

Так и у Сугерия. Его богословские рассуждения о Промысле перемежаются рассказами о том, как он воплощался в жизненных ситуациях. Эти ситуации подаются живо, занимательно и реалистично. То посреди непогоды разбежались работники, и полторы дюжины «болванов» во главе со священником тянут из карьера драгоценную, только что на месте высеченную колонну. То чужие монахи, ни много ни мало из Сито и Фонтевро, врываются к нему в келью и забрасывают грудой драгоценных камней для изготовления церковной утвари. То местный лесник уже готов высмеять почтенного аббата, который приехал за строевым лесом, когда вся округа в курсе, что все изведено на укрепления местным воякой, но аббат, не растерявшись, сам отправляется на поиски и, конечно, находит в лесу нужного диаметра стволы. Вроде бы каждый раз диво дивное – но такое, в которое всякий поверит. И восславит как божественный Промысл, так и легкость пера писателя, орудия этого Промысла. И это – тоже стиль.

Сугерий действует и описывает свои действия в особом, как выражался в свое время Михаил Бахтин, хронотопе750. Нашему герою достался в управление монастырь, восходивший через мощи святого Дионисия к апостольским временам и к первым королям франков. Этот монастырь – хранитель монархии, связывавшей себя через помазание с царями древнего Израиля. У Сугерия, следовательно, не могло не быть совершенно особенного отношения к времени: должность обязывала. Оно, это время, не только залог достоинства его аббатства, но и опасный соперник вверенного его заботам достояния, такой же опасный, как воры и злопыхатели всех мастей. Драгоценные реликвии великого прошлого, будь то алтарные украшения или такие особые предметы, как трон Дагоберта, сидя на котором каждый новый король получал свои первые оммажи, – все это подвергалось обычному воздействию времени: истиралось, теряло часть убранства, меняло форму. Одна золотая чаша причастия и вовсе лишилась ножки.

Vetustas, «старина», не только «добрая» и «почтенная», она несла разрушение и, следовательно, нуждалась в его, Сугерия, вмешательстве – поновлении, реставрации и замене. Постоянно возвращаясь к этой теме в своих сочинениях, Сугерий словно заклинает время остановить свое разрушительное действие. Ради этого же он средствами риторики и грамматики делает соучастниками всех действий, символических, ритуальных или хозяйственных, как минимум своих святых патронов, как максимум – Марию и Христа. Но и воров и вандалов, нынешних и будущих, он тоже не забывает.

Руководство королевским аббатством по определению делало Сугерия не только хранителем великих сокровищ и реликвий, но и «шоуменом», организатором торжеств, «инфлюенсером» в силу общественного положения751. Он не мог не чувствовать парадоксальность ситуации. Любая толпа, необходимая для создания коммуникационно значимой ситуации, представляла собой потенциальную опасность. Пара страниц из «Освящения» рисуют яркую картину752.

Малый размер базилики стал счастливым обстоятельством. Число верующих возросло, многие стали приходить и часто просить о помощи святых, и базилике пришлось терпеть серьезные неприятности. Нередко, особенно в праздничные дни, она битком набивалась народом, втекавшим через все двери, не только не впуская вновь прибывших, но выталкивая уже вошедших, на которых напирали зашедшие прежде. Мы диву давались, как желавшим войти, чтобы облобызать и почтить святые реликвии Гвоздя и Венца Господнего753, воинственно противостоял сгрудившийся народ, тысячи людей, так плотно прижавшиеся друг к другу, что ноги нельзя было подвинуть, и в этой давке ничего другого не оставалось, как стоять словно мраморная статуя, восхищенно взирать или, на худой конец, голосить. Непростительные тяготы выпадали женщинам: в толпе здоровенных мужчин они оказывались словно в давильне, из которой выглядывали омертвелые их лица, слышались страшные крики рожениц; многих, жалким образом растоптанных, скорые на помощь мужчины поднимали над головами, и те, к ужасу нашему, продвигались вперед по головам, словно по полу; многих же на последнем дыхании доносили до монашеской лужайки754, где те среди всеобщего отчаяния, прощались с жизнью. Братья, показывавшие реликвии Страстей Господних паломникам, становились жертвами их напора и перепалок: в этом безвыходном положении им приходилось иной раз прыгать в окна вместе со святынями755. Слыша об этом в ученические годы среди братьев, я, находясь тогда