Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

суассонскому греховоднику приснился сон. И поскольку он ни разу нигде не издавался, не переводился и не обсуждался, позволю себе привести его полностью, как в переводе, так и в латинском оригинале715. Сны, как мы уже не раз убеждались, в средневековой литературе периодически бывали в руку.

Видение, явленное во сне

Когда мне было, кажется, лет шестнадцать, по дороге в школу мне привиделось, что я вхожу в расщелину, спрятанную у подножия какой-то горы. Когда я вошел в расщелину, этот тайник представился мне просторной пещерой, а сверху возвышалась гигантская крутая гора. Идя вперед, я не следил за собственным шагом, потому что все это место покрывала густая, почти ощущаемая на ощупь мгла.

Я, однако, шел, не знаю куда и как. Помню только, что вошел в просторную пещеру с севера, ее вход смотрел на север. Я шагал, очень волнуясь, потому что лишился света, и вдруг большое отверстие наверху, над горной бездной, впустило сильный дневной свет, и это мне здорово помогло. Внизу протекала черная и страшная река, с востока на запад. Не знаю, как я ее перешел, однако перешел, оставив за собой и свет из отверстия в горе, и этот поток, и отправился искать выход из горы. Так и произошло. Я шел в одиночестве, меня обуяли ужас и страх, поэтому я спешил оставить эту тьму и ужасное это обиталище.

Приметив выход, я побежал к нему, и вот – оказался на очень широком прекрасном лугу, радостном, покрытом зеленью, прямо рай Божий. Посередине, с юга, тек ручей, из горной пещеры почти до того места, где я стол, он бежал, радуясь свету Божьему, поблескивая зеленоватым мерцанием и весело играя. Долина с юга защищалась высокими кручами, доходившими до той горы, из которой я вышел и которая закрывала ее на севере. Я не заметил никакого иного входа туда, разве что южные горы к востоку и западу становились пониже и вроде бы предоставляли более легкий перевал, а к югу снова возвышались. Самый высокий кряж на севере, туманный и черный, казалось, закрывал вход любому.

Взглянув оттуда в южную часть долины, вижу яркий свет, хотя и немного в отдалении. Свет золотился и легкостью своей ласкал глаза смотрящего, хотя и сверкал так сильно, что на юге побеждал солнечные лучи. Откуда же изливалось все это сияние – я задался этим вопросом, но не знаю: заметил лишь, что воздух весь светится, по цвету будто лучистое золото. Привлеченный этим ярким светом, хоть и был я уже на свету, без проводника, без человека, без ангела, один в огромной славной долине, уверенно и радостно я направился туда вдоль течения ручья.

Я боялся, что потеряю силы от долгого страха, но радость от окружавшей меня красоты, пусть и не полностью, позволяла позабыть о перенесенных тяготах ради той славы, того чуда, к которым я устремился. Я дошел до истока лесенкой спускавшегося ручья, как помнится, прозрачного, там его обхватывал небольшой каменный мост. На нем стоял красивый юноша, отлично сложенный, со светлой, златовласой шевелюрой, он держал в руке жезл, как мне показалось, золотой, в палец толщиной и длиной в рост среднего человека. Его лицо – над источником, смотрит на север; размер и вид тела и лица его очень гармоничны, ни велик, ни мал, как мне показалось, ни толстый, ни худой, лицо зрелого человека могло бы явить и милость, и негодование. Все это я запомнил, стоя слева, на западе, очень близко, являя исполненное страха и трепета почтение к такой почтенной фигуре.

Ты показал мне, Господи Боже, то, что, проснувшись, я принялся рассказывать словно детскую сказку, но решил предать памяти гекзаметром на письме, часть записал на своих табличках, но в наказание мне, Тобою посланное за страшные мои вышеописанные грехи, нашел таблички стертыми и вернулся к дарованному Тобой покою.

Приведенная глава «Досуга» поучительна для нас по нескольким причинам. Это редкий в истории средневековой литературы случай, когда мы видим что-то вроде начерно, для себя изложенного пером сновидения. Любой латинист, заглянув в приведенный в подстрочнике оригинал, увидит, что я причесал его в переводе. Я это сделал вполне сознательно, потому что средневековая латынь, в том числе не «кухонная», а для своего времени грамотная, бывает сбивчивой в плане грамматики, легко включает в себя варваризмы, галлицизмы, германизмы, даже брань. Думаю, авторы шли на это сознательно, руководствуясь той же логикой правдоподобия, по которой современный журналист, транскрибируя интервью, оставляет следы устной речи. Иначе его интервью не поверят, видя редактуру там, где ее видеть не хочется. Так и Гуго, словно спеша, записывает по памяти удивительное видение.

Далее. Суть сна не ясна. Что за пещера, почему заснул по дороге в школу, что за темная река, что за золотой ручей, наконец, что за златовласый юноша средних лет? И вообще, в чем суть, поучительность или утешительность истории? С другой стороны, во все времена людям снились и снятся странные сны. Более того, слишком очевидный, ясный сон вовсе перестает быть сном, превращается в слепок реальности или желания. Здесь же перед нами какая-то короткометражная кинозарисовка из страхов и надежд. Вместе с тем в этой короткометражке при желании можно в зародыше найти чуть ли не всю дантовскую «Комедию» с ее трехчастной структурой и фабулой, в которой безнадежность сумрачного леса сменяется светом надежды и завершается спасением в эмпирее. Повторяю, это не значит, что я ни с того ни с сего обнаружил очередной источник вдохновения гениального поэта. Скорее, речь о структурных сходствах в сознании творческих людей Высокого Средневековья. И Гуго, и Данте писали одновременно в утешение своей аудитории, для самоанализа, исповедуя собственные грехи и чая личного спасения. Оба видели в литературном труде свой долг перед Богом, ближними и собственной душой, каждый в своей форме и для очень разных аудиторий.

Увиденному во сне Гуго старается придать максимальную зримость. Отсюда – цвета, высота гор, мгла и градации света, стороны света. Мы представляем себе эдакого средневекового Фродо, стучащегося в Морию, выходящего после испытаний на свет божий и после всех мытарств получающего таки и личное спасение, и спасение Средиземья. Опять же я позволяю себе филологически нелегитимное дописывание очень короткой и глубоко личной истории. Но напомню, что «Досуг» не мал и состоит из разных историй, различных по эмоциональному настрою и, следовательно, по стилю. Это безусловно автобиография, до сих пор почти полностью проигнорированная историей этого великого жанра, как и историей ментальности, индивидуальности и прочих смежных направлений духовной жизни. Но автобиография, включающая в себя богословие, проповедь, исповедь, молитву.

И последнее – об эффекте реальности. Нам, наследникам Просвещения, романтизма, позитивизма, не говоря уже о всевозможных «поворотах» и «деконструкциях» ХX века, привычно разделять религиозное и рациональное, чувственное и умозрительное. Монах или монахиня, читая излияния Гуго, ощущали всеми пятью чувствами то, что он описывает, обращаясь ко всем пяти чувствам716. Связь между сенсорными навыками и литературными пристрастиями тех людей принципиально отличалась от нашей, в числе прочего потому, что каждый текст был событием в жизни вполне реальных читателей, лишенных книжных магазинов, но не лишенных удовольствия от текста717.

***

Кантор (певчий) Годвин из Солсбери тоже жил в первой четверти XII века и служил при соборе города Сарум, которому вскоре суждено было стать знаменитым Солсбери718. Для затворницы Рамильвы, видимо, достаточно знатной и образованной, в 1110‑х годах он написал «Размышления», Meditationes, посвященные Нагорной проповеди719. В отличие от «Досуга», эти размышления представляют собой поток мысли, ничем не структурированный комментарий на всем хорошо известный