Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

ты после телесных уз соединилась куда более крепкими и достойными узами божественной любви, под чьим началом ты давно служишь Богу, ему, говорю я, вместо твоего лона даровал Он свое, упокоил его, словно тебя саму, к тебе же он возвратится по милости Его, когда придет Господь, архангелы возгласят и трубы возвестят о том, что грядет Бог с небес. Помни же о нем во Христе, а если будет угодно, и обо мне, братию же ордена нашего и всех сестер, повсюду подвизающихся единому с тобою Богу, вверяй святым твоим сестрам, сослужащим с тобой Господу.

Среди всех философских пар в истории Европы Элоиза и Абеляр, безусловно, из самых знаменитых. Вклад Абеляра в историю философии обычно описывается как его личное дело, пусть и с этикетными отсылками к известному affaire. Элоиза вызывает неподдельное восхищение медиевистов – и не только – как личность, как женщина не просто неординарная, но исключительная: по дарованиям, по образованности, по верности себе и – не в последнюю очередь – ему654. Но только это женщина, которую ее учитель, любовник, муж по разным причинам то ли убедил, то ли заставил умолкнуть. Неудивительно, что среди тысяч страниц, им посвященных на всех языках, трудно найти такие, которые были бы написаны с холодной академической отстраненностью.

Как верно в свое время заметил Л. М. Баткин, знаменитую переписку Элоизы и Абеляра сегодня чаще изучают, чем читают655. У нас же она полностью даже не переводилась, советское издание «Истории моих бедствий» времен оттепели воспроизводит ее частично, и перевод сделан по некритическому изданию XIX века656. В то время как на Западе знания об этом памятнике ушли далеко вперед, в России сочинения Абеляра изучаются несистематически. Известный в 1980–1990‑х годах спор двух друзей, наших ныне покойных классиков, А. Я. Гуревича и того же Л. М. Баткина, об истоках новоевропейского индивидуализма привел обоих к Абеляру, но, кажется, только второй прочел переписку целиком657. Комментированного же перевода всего комплекса, включая «Историю моих бедствий», сделанного по современному критическому изданию, не было и нет658. Искать в Абеляре то первого европейского индивида, то первого европейского «профессора»659, то борца за городскую культуру и вообще за свободу мысли, наверное, резонно, потому что нам всем нужны реперные точки для ориентации в историческом пространстве. Но ярлык, даже отчасти оправданный, не объяснит нам его систему ценностей и стиль мышления и не поможет прочесть его тридцатилетний диалог с Элоизой, который так много дал европейской культуре. Одним словом, нам давно нужны и новая Элоиза, и новый Абеляр660.

Я далек от мысли сейчас же ввязываться в спор по каверзному вопросу, почему молчит Элоиза, ни тем более почему «умолк» Абеляр. Мне хотелось бы поделиться несколькими наблюдениями и о поэтике этой переписки, и о стоящих за ней отношениях661.

Сохранилось двенадцать рукописей, которые содержат собрание писем Абеляра и Элоизы. Для своего времени, учитывая масштаб фигур и их посмертную, отчасти совместную, славу, это немного: писем всего восемь и, за исключением одной рукописи662, они всегда идут в одном порядке. Свидетельства современников и потомков вплоть до второй половины XIII века показывают, что читатели воспринимали их нашумевшую историю в тех же категориях, что они сами: любовь, грех, воздаяние, покаяние, очищение663. Однако и тогда письма читали мало, и, как ни удивительно, на средневековый жанр любовной переписки они почти не оказали влияния: реально открыли и отчасти оценили их лишь эрудиты XVII века664. Эти восемь писем представляют собой памятник латинской словесности непреходящего значения, литературный факт, в котором слишком много загадочного, чтобы мы могли четко сказать, как и что было на самом деле. Но это не значит, что мы не почерпнем из них ничего о мыслях и чувствах породившей их эпохи665.

Читая сегодня восемь писем, мы вряд ли узнаем точно, как именно они писались, отправлялись ли, исправлялись ли перед тем, как превратиться из отдельных посланий в собрание. Очевидно, однако, что они возникали параллельно с другими письмами, в коллекцию не вошедшими. Можно предполагать, что между трагическими событиями 1117–1118 годов и «Историей», созданной в начале 1130‑х, переписки либо не было вовсе, либо она была нерегулярной. Когда «История» попала к Элоизе, это стало новым этапом в их отношениях, отразившимся как в переписке, так и в других сочинениях Абеляра.

По просьбе Элоизы в 1130‑х годах Абеляр написал для монахинь Параклета подробный устав, 133 гимна и секвенции для богослужения, 35 проповедей на праздники от Благовещения до Пятидесятницы, морально-натурфилософский комментарий на «Шестоднев», возможно, комментарий на отдельные стихи Песни песней666. Элоиза ждала от него ответов на множество волновавших ее вопросов этики, в частности по поводу грехов, пороков и добродетелей. Библейская экзегеза имела к ним прямое касательство, и когда Абеляр, разъясняя слова Писания, задает как бы сам себе вопросы, например об Адаме и Еве, ничто не запрещает нам слышать в них отголоски их бесед и переписки, потому что прекрасное знание Элоизой Библии не вызывало сомнений тогда и не вызывает сегодня667. В дополнение к этому Элоиза сформулировала 42 совсем нетривиальных вопроса по конкретным местам Писания. Этот вопросник известен под названием «Проблемы». Важны, однако, не только (а может, и не столько) ответы, сколько четкость Элоизиных формулировок: при чтении их создается впечатление, что у нее были и собственные, основанные на внимательном чтении Писания и на собственном монастырском опыте суждения. Тем не менее она ждала, что скажет муж.

К этому плодотворному диалогу следует прибавить шесть поэтических «плачей», посвященных драматическим, эмоционально насыщенным библейским историям. Каждая из них развита с глубоко индивидуальными акцентами, лаконичное повествование Ветхого Завета послужило для Абеляра лишь отправной точкой. Они настолько явно намекают на перипетии Элоизы и Абеляра, что в них видели эдакую библейскую аллегоризацию их биографии, поэтическое резюме «Истории моих бедствий»668. Но дело, конечно, не в аллегории, которой в «плачах» немного, а в том праве на самовыражение, которое корреспондентам – автору и получателю – давала поэтическая форма. Когда Давид плачет об Ионафане и молит о единении с возлюбленным по ту сторону смерти, Ветхий Завет ограничивается краткой формулой669. Абеляр превращает ее в настоящее повествование о горе, и в этом трудно не увидеть параллели с самыми яркими моментами переписки670.

Все эти сочинения посылались и, что естественно, сопровождались пояснительными письмами, в которых не скрывается нежное чувство Абеляра к «дражайшей сестре во Христе», которая раньше, в миру, была его «дорогой подругой». Поскольку поводами для них служила отправка других текстов, они в какой-то степени выпадали из картины непосредственного эпистолярного общения мужчины и женщины. Возможно, поэтому восемь писем циркулировали коллекцией, а остальные – отдельно671. Все эти сочинения – весьма немалый труд и свидетельство того, что отношения мужа и жены действительно переросли во что-то новое, сохранив, однако, что-то важное от первого знакомства, от отношений учителя и ученицы.

Если гимны предназначались для богослужения, то «плачи», будучи тоже экзегезой Писания, скорее предполагали какое-то паралитургическое применение. Их поэзия и образность в чем-то свободнее, смелее, индивидуальнее, но остается в рамках церковной поэзии и музыки672. Возможно, он планировал дополнить шесть ветхозаветных плачей шестью новозаветными, хотя это не более чем предположение. Атмосфера в них мрачная, что естественно для плача. Это мир, в котором будто еще не веет тот самый животворящий Дух-Утешитель, по-гречески «Параклет», которому Абеляр посвятил основанный им монастырь. В гимнах Заветы противопоставляются часто и обычно в категориях «холодное/теплое», «безжалостное/милосердие», «строгость/прощение»: