Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

и «тело папы», в котором каждый кардинал – один из членов. Мысль о нерушимом единстве членов тела в рамках придворной корпорации мы уже встретили в «Моральном сне». В 1260‑х годах, комментируя папские декреталии, знакомый нам Остиец углубил свое понимание кардиналата как института власти. Во время бесконечного конклава 1268–1271 годов, без папы и упорно не желая приходить к консенсусу в выборе, кардинальская коллегия в полной мере испытала на себе все прелести и тяготы «полноты власти», три года лежавшей на плечах нескольких не слишком дружных церковных олигархов614. Если кардиналы, по мысли Остийца, могли претендовать на участие в «полноте власти», то «частичное попечение» доставалось как раз всей остальной христианской церкви – от приходского клира до архиепископа. Именно полная телесная идентификация кардиналов с папой, при всей видимой метафоричности понятия тела, позволила этому строгому юристу предложить своего рода корпоративную теорию папского верховенства, никак не ущемляя верховенства единоличной власти615.

Можно безусловно констатировать общую терминологию, образность, стилистическую близость интересных политических текстов, созданных одним поколением для светских и духовных дворов. Это уже немало, хотя в качестве гипотезы я предложил и более конкретные связи идей и людей616.

Те тексты, которые медиевисты порой слишком легко называют «зерцалами государей», на самом деле редко использовали ко многому обязывающее понятие speculum, «зерцало», в том числе в XII–XIII веках. Зато сочинения самых разных жанров выполняли «зеркальные» функции. Подвергая экзегезе то библейский пассаж, то человеческое тело, ученые клирики, проповедники, письмоводители и риторы предлагали властям предержащим на всех уровнях модели поведения, образцы как для подражания, так и для осуждения. Чтение такой литературы чем-то было сродни разглядыванию себя в зеркале: видишь недостатки – исправляешь. Случайно ли, что именно в то время, во второй половине XIII века, появились небольшие зеркала с достаточно ровной стеклянной поверхностью, чтобы разглядеть собственное лицо не слишком мутным и искаженным?617

Литературные модели призваны были выработать у облеченного властью индивида, конкретного адресата или заказчика, главные для власти добродетели, и прежде всего способность отличить добро от зла, ту discretio, которую мы лишь условно, калькой, можем перевести на русский как «рассудительность». Образованный европеец XII–XIII веков, способный с толком наслаждаться тонкостями латыни, безусловно, открывал для себя человека в совершенно новых для Запада измерениях. «Глядясь» в литературные произведения как в зеркало собственной души и собственного тела, он учился анализировать поведение ближнего, но в не меньшей степени он учился говорить от первого лица и о себе самом. К этой важной теме нам теперь и надо приступить.

Разговоры от первого лица

21 апреля 1142 года не стало Петра Абеляра. Незадолго до этого он был повторно осужден на соборе в Сансе и отлучен от Церкви. Европа одновременно прославляла его как нового философа и нового же «диалектика», но и как «неуемного носорога», rhinoceros indomitus, а его «философию» переименовывала в «глупословие», stultologia. XII столетие умело метко выразиться, не боясь неологизмов, как не боится их всякая по-своему революционная эпоха618. Абеляра, уже совсем не юного «выскочку», приютил аббат Клюни, Петр Достопочтенный. Он примирил его, по крайней мере формально, и с Бернардом Клервоским, и с курией, вернул в лоно Церкви. То было проявление личной привязанности, уважения, интеллектуальной и пастырской позиции.

Клюнийская конгрегация находилась на пике славы. Присутствие Абеляра, судя по всему, делало честь даже ей и одновременно представляло ее вполне резонно как орден более толерантный в сравнении с Сито и прежде всего с тем же Бернардом, более бескомпромиссным в вопросах правоверия, чем Петр Достопочтенный. В этом контексте, на заключительном этапе своеобразного состязания вокруг Абеляра следует рассматривать письмо, которое аббат Петр написал Элоизе, настоятельнице Параклета, около года спустя после кончины своего тезки: это одно из замечательных писем, оставленных нам словоохотливым XII веком619.

Абеляра долго пытались заставить замолчать, но механизмы цензуры того времени не назовешь развитыми, особенно в сравнении с Новым и Новейшим временем. Возможно, Питер Годман отчасти прав, наделяя клюнийского аббата не слишком лестным, непереводимым на русский эпитетом silencer: глава Клюни, для блага тезки, дал ему кров, возможность писать и даже проповедовать в стенах аббатства620. Но прав лишь отчасти.

Симпатизировавший Абеляру, уже знакомый нам шартрский магистр Теодорих, исключительно популярный грамматик и совсем не монастырский молчальник по духу, тоже окончил свои дни в обители, к тому же цистерцианской, и заслужил едва ли не самую красивую поэтическую эпитафию, дарованную интеллектуалу в Средние века. Вот несколько строк:

Мог он проникнуть легко за покров многосмысленной речи,

И, не встречая препон, смысл сокровенный узреть.

Троицу низших наук и сложнейших наук четверицу

Братьям, усердно трудясь, ясно сумел преподать621.

Схожей эпитафией, но не элегическим дистихом, а равносложным гекзаметром, одарил Абеляра и клюнийский приорат Сен-Марсель на Соне, куда его направили, когда здоровье магистра ухудшилось:

Галльский Сократ, величайший Платон Гесперийского края,

Наш Аристотель, он всем диалектикам прежним и ровня,

И победитель, всему миру знакома ученость

Князя наук. Его ум, остротою и тонкостью славный,

Все мог осилить, найдя в красноречии новую силу.

Звали его Абеляр. Но последнюю в жизни победу

Он одержал, лишь приняв в Клюнийской обители постриг:

К истинной здесь перешел философии путник Христовой.

В ней он и благостно дни долгой жизни покойно закончил,

К добрым надеясь свое философам имя причислить

На одиннадцатый день майских календ622.

Мотив перехода, выраженный глаголом transivit, здесь такой же ключевой, как в послании, о котором сейчас пойдет речь. Представленная в послании христианская кончина вчерашнего возмутителя спокойствия не просто результат личной симпатии самого куртуазного из великих аббатов того времени, но и парадигма, с умом и знанием дела выстроенная в назидание потомкам.

Письмо Элоизе, при всей видимой его интимности, анахронистично было бы считать «эго-документом». Монашескую переписку не следует смешивать с перепиской общецерковного или дипломатического значения, но она почти всегда была рассчитана на чтение при свидетелях и на дальнейшую литературную жизнь, как в школах риторики, так и – в особенности – в составе письмовников623. Наше послание тоже в какой-то степени манифест, умело сочетающий в себе несколько литературных жанров. Как сочетает их и знаменитая «История моих бедствий», формально «письмо другу», а не «автобиография», как хочется думать историку новоевропейского индивидуализма624.

Сознательное смешение функций и жанров в рамках одного хорошо продуманного послания нередко встречается у крупных писателей и проповедников того времени, в том числе у Петра Достопочтенного. Здесь и утешение, и наставление, и энкомий, то есть восхваление добродетелей аббатисы, и, конечно, эпитафия Абеляру, построенная по законам «описания праведной смерти», descriptio bonae mortis, во многом ориентирующаяся на «эпитафию матери» того же автора625. «Все это, дражайшая во Христе сестра, я говорю не лести ради, но для наставления», non adulando, sed exhortando dico – так Петр объясняет наставительный тон первой части письма. Действительно, «наставление» – неотъемлемая часть «утешения». XII век, зачитывавшийся Боэцием, прекрасно знал об этом из «Утешения философией»: гневно сверкающая очами Утешительница для начала прогоняет от постели «больного» лицедеек-муз, а затем планомерно, перемежая прозу с поэзией, берется за «лечение».

XII век, едва ли не самый литературно изощренный из всех «средних» веков, умело использовал риторические приемы как для выражения сложных космологических