Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

биологии, хорошо известных и актуальных в кругу Фомы Аквинского, будто не существует для нашего автора. Нет здесь и библейской экзегезы, определившей политические взгляды хорошо знакомого Николаю кардинала Эда из Шатору, замечательного богослова и проповедника, отзывавшегося на все важнейшие события своего времени, включая кровавые битвы на юге Италии580. «Моральная риторика» – довольно смелая попытка применить отшлифованный в школах Кампании куриальный dictamen для решения конкретной, по-видимому, поставленной лично папой задачи: полноценного описания устройства человеческого общества как идеально функционирующего тела.

***

Может показаться, что я представил читателю слишком специфическое литературное «событие». Более того, оно, похоже, ограничилось довольно узким кругом ценителей латыни, как-то связанным с Римской курией эпохи ее средневекового расцвета. Даже добротные пособия по истории средневековой литературы не числят пап и кардиналов среди серьезных меценатов, тем паче – вдохновителей серьезных начинаний. По пальцам одной руки можно посчитать медиевистов, готовых ценить папскую или (родственную ей) имперскую пропаганду за ее стиль. И даже если, как я попытался показать, в случае с «Моральной риторикой» дело вовсе не только в саморефлексии курии или ее земных интересах, у нее мало шансов на место под солнцем истории средневековой латинской словесности. Облачно.

Различив у Николая де Санктиса невооруженным глазом функции зерцала, я принялся искать дальше в литературе того времени. Среди тоже почти забытых сложных латинских текстов мне попался «Моральный сон фараона» Иоанна Лиможского. Он изредка всплывает в специальной литературе, но переводился лишь на венгерский и почти не изучается581. Между тем как в истории политической литературы, так и в истории риторики «Моральный сон фараона» – как минимум серьезное достижение. Известные на сегодняшний день сто десять рукописей говорят о том, что средневековые читатели всего Запада ценили достоинства произведения выше, чем медиевисты наших дней582.

В основе «Морального сна фараона» лежит 41‑я глава Книги Бытия. Фараону приснился сон: семь худых коров съели семь тучных коров, семь худых колосьев съели семь тучных колосьев. Все египетские мудрецы потерялись в догадках, но ситуацию спас специально выведенный из темницы иудей Иосиф. За мудрое предсказание о семи тучных и семи голодных годах фараон поставил бывшего пленника во главе Египта. Описанная в Библии ситуация воспринята автором в куртуазном ключе, как поучительная придворная история, exemplum, достойный пространного раскрытия его смысла для христианского правителя.

Таким правителем, судя по прологу, послужил Тибо, граф Шампани и король Наварры: ему Иоанн, монах Клерво, посвящает свое сочинение. Мы не можем точно сказать, имеется ли в виду (по королевской нумерации) Тибо I (1234–1253) или Тибо II (1253–1270). Тем не менее у нас есть очень серьезная локализация: шампанский двор уже в XII веке стал колыбелью куртуазной культуры и центром словесности. Дед и бабка Тибо IV, Генрих Щедрый (1152–1181) и Мария Французская, оставили потомкам богатую (и частично сохранившуюся в Труа) библиотеку. Возможно, что собирать ее помог некто Николай из Монтьераме, проштрафившийся секретарь Бернарда Клервоского. Для семьи Генриха и Марии некий Эвра́ переложил северофранцузским стихом Книгу Бытия, воспользовавшись при этом «Схоластической историей» и Глоссой583. Сохранились и другие свидетельства их интереса к Библии, что вполне естественно для семьи крестоносца. Марию Французскую льстиво сравнивали с Птолемеем II Филадельфом, заказчиком Септуагинты584.

При обоих наших Тибо шампанский двор был тесно связан с парижским двором Капетингов, доминиканцами и цистерцианцами, которых в столице ценили все, в том числе Людовик IX. Автор, отлично владевший риторикой, подвизался в знаменитом цистерцианском аббатстве Клерво, ему принадлежит еще несколько сочинений, среди которых как раз пособие по риторике и пространный комментарий на 118 псалом, настоящий шедевр созерцательной монашеской экзегетики во времена ее упадка, шедевр, еще ждущий своих первых исследователей585.

«Моральный сон фараона» издан лишь по одной, правда хорошей, рукописи конца XIII века из Клерво Константином Корватом, приором цистерцианского аббатства Зирц в Венгрии в 1930‑х годах586. Сегодня датировка сочинения колеблется между 1220‑ми и 1270‑ми годами, причем большинство склоняется к середине столетия587. Тибо IV воспитывался при дворе Филиппа Августа, в зрелые годы по семейной традиции поддерживал цистерцианский орден, участвовал в недолгом крестовом походе баронов в Святую землю в 1238–1240 годах, написал семьдесят очень хороших стихотворений на старофранцузском. Его сын Тибо V входил в ближайшее окружение Людовика IX, сопровождал его в последнем крестовом походе, но, как и его государь, предпочтение отдавал нищенствующим братьям. Поэтому и учебник по воспитанию потомства он заказал знаменитому доминиканскому энциклопедисту Винценту из Бове. Тот дело долго откладывал, но по настоянию королевы все же довел до конца, посвятив его Тибо588.

Мог ли именно Тибо V заказать сразу два зерцала? Ничто этому не противоречит. Даже поверхностное сопоставление текстов Иоанна и Винцента показывает, что, при всей схожести системы моральных ценностей, картины мира, они написаны в двух разных стилистических регистрах, фактически на двух разных языках. Винцент четко определяет свое сочинение как развернутый портрет идеального государя, поэтому его «Моральное воспитание государя» вписывается в определения «зерцал», бытующие сегодня в науке и бытовавшие в Париже около 1260 года589.

С Иоанном сложнее. Свою задачу он формулирует вроде бы четко: «Чтобы величием добродетели восполнить ничтожность подарка, я избрал добродетельный сюжет, милый сердцу добродетельных читателей: знаменитый сон фараона, моралистически изложенный для воспитания государя; фараон являет здесь прообраз любопытного короля, Египет – некоего окруженного заботами королевства, Иосиф – добродетельного советника»590. Но трактат Винцента написан с энциклопедической ясностью, педантичностью и с не менее энциклопедическим багажом открытых цитат. Поэтика Иоанна абсолютно иная. Здесь каждая фраза взвешена на весах куриальной риторики, распространившейся в Европе с конца XII века. Барочная избыточность папских и императорских посланий первой половины XIII века, та самая, которую мы только что рассматривали, ближе всего к стилю Иоанна.

Стилистические достоинства мог оценить как первый, прозванный Стихотворцем, так и второй из двух Тибо. Последний в юности вступил в управление и Шампанью, и далекой от нее строптивой Наваррой, где ему пришлось улаживать сложные отношения с церковью и знатью, ревниво отстаивавшей свои права перед лицом северянина. Поводов поразмышлять над отношениями между государем и подданными хватало. Впрочем, не проще приходилось и его отцу, и тот тоже в состоянии был прочесть всем известную историю Иосифа и фараона в типологическом ключе, примеряя на себя одеяния, жесты и высказывания древних.

«Моральный сон фараона», как и «Моральная риторика», не учебник, не четкое изложение правил и определений, даже если разного рода «традиционные ценности» в нем присутствуют. В списке обязанностей государя (письмо XI) можно найти следы влияния аристотелевской этики, к середине XIII века уже воцарившейся в парижском университете591. Но не они, не схоластический вкус к изложению самой простой мысли с помощью логического анализа и каскада авторитетных цитат определили облик произведения и, следовательно, механизмы его взаимодействия с читателем. Главный из них – последовательное литературное развертывание заранее заданного сюжета, заслуживающего, как считает автор, нравоучительной экзегезы. Эта экзегеза подчиняется законам рассказа, а тот размещен в двадцати письмах, которыми обмениваются сначала фараон и его мудрецы, затем присоединяется Иосиф.

Каждое письмо укладывается в несколько страниц современного издания, то есть в одну страницу убористого готического письма среднего формата в две колонки. Это немаловажно, потому что такая структура задавала ритм чтения и одновременно делала сочинение удобным для усвоения и дальнейшего применения. Можно было спокойно прочитать одно письмо, смакуя ассонансы, рифмы, ритмизованную прозу, а после паузы, хоть на следующей день, повторить упражнение, двигаясь дальше. Форма своеобразного «романа в письмах»