Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

зафиксировал для будущего великий астроном Кампано из Новары в зачине «Теории планет», написанной, как он утверждал, благодаря поддержке папы567. Но важно, что популярные в то время науки в курии находили живой отклик. Роджер Бэкон много писал о различных проблемах, связанных с телом, его здоровьем и старением. В целом проблематика тела в папском Риме, символическое и научное его осмысление настолько хорошо описаны Агостино Паравичини Бальяни, что вряд ли стоит на этом сюжете подробно останавливаться568. Но как раз «Моральная риторика» отсутствовала в представленной им картине, как отсутствовала и в истории средневековой органологии с ее ключевыми фигурами: Иоанном Солсберийским, Эгидием Римским, Марсилием Падуанским.

Характерно, что Николай, в отличие от многих своих предшественников и современников, создававших органологические схемы общества, не выстраивает иерархии. Естественно, он выделяет роль головы, сердца, печени. Но самый пространный раздел посвящен чреву, что должно было бы звучать едва ли не травестией, гротеском, шуткой. Однако папы римские, как я уже говорил, знали древнюю басню о восстании членов против тирании чрева. Приводит ее и Николай, но ограничивается физиологией, объясняя возмущение соседних членов плохим пищеварением569. Так или иначе, чреву посвящено без малого двадцать шесть разделов, среди которых «Чистота», «Смирение», «Наука», «Государство» – сюжеты немаловажные. Коротко и деловито, под эгидой главного кормильца автор выдает основанные на прикладной этике представления о том, что такое власть и общество.

Совершенно очевидно, что «Моральная риторика» – органологический политический трактат, причем для своего времени большой по объему, смелый по замыслу, зерцало общества в целом и курии в частности. Следовательно, трудно себе представить, что кто-то взялся бы за перо, не согласовывая свой взгляд с августиновским «О Граде Божием» и с «Поликратиком», написанным Иоанном Солсберийским и посвященным в 1159 году архиепископу Кентерберийскому Фоме Бекету. Мы можем предполагать знание этих текстов и у Николая. Более того, он мог примерить на себя роль Иоанна, секретаря Бекета, посвятившего своему прелату столь влиятельное сочинение. Однако и этим авторам, и современникам Николая, писавшим о природе власти, свойственно иерархическое мышление. Уже Августин отводил голове ключевую роль и сравнивал ее с Христом570. Дихотомия тела и души имела в органологии следствием субординацию светского государства по отношению к Церкви (поскольку Церковь отвечала за врачевание душ) либо оспаривание этой субординации со стороны королевской или императорской власти. Дихотомия двух градов не позволяла Августину представить себе какую-то самостоятельную роль светского государства в истории Спасения, и этот взгляд тоже оказался очень живучим.

Иоанн Солсберийский, учившийся у Гильома Коншского, предлагал более оптимистический взгляд на общество. Иерархия в его картине общества как тела сохранена, государь, естественно, «голова»571, но каждому сословию выделяется подобающая ему и необходимая всем функция. Иоанн Солсберийский развил идеи учителя, опираясь на новое внимательное прочтение Цицерона и Сенеки572. За сто лет «Поликратик» стал классикой, его автор три месяца гостил в курии при англичанине Адриане IV (1154–1159)573. У нас есть все основания полагать, что его масштабная органологическая теория, представленная в V–VI книгах, нашла в курии отклик уже тогда и сохранила актуальность в XIII веке.

Гармония, дружба, взаимоуважение, добровольное послушание и отечески милостивое волеизъявление власти предержащей, мир, праведный, но осторожный, склонный к пощаде суд – вот ключевые категории, которые встречаются в «Моральной риторике» постоянно. Они определяют функционирование тела человека и государства. Это четко выражается, когда автору нужно провести границы между функциями соседних или парных членов, например рук: ясно, что левая не должна посягать на главенство правой574. Все это само по себе не оригинально. Оригинальным представляется, с учетом обстоятельств создания текста, отсутствие ярко выраженной теократической концепции, которая указывала бы на руководящую роль папы или хотя бы Церкви. Странно это потому, что уже Урбан IV, затем Климент IV решили покончить с династией Штауфенов в Южной Италии, а курия чувствовала себя в осажденной крепости из‑за политики сицилийского короля Манфреда (1258–1266). Обоим, естественно, требовались серьезные аргументы для сбора средств на специальную военную операцию против «тиранов». Папское право «вязать и разрешать» все и вся активно развивалось в те же годы, как развивались и представления об исключительном характере личной власти папы. Канонистика в этом шла в ногу с риторикой и проповедью на всех фронтах.

Заподозрить папского капеллана в некой «соборности» в пику некоему «папоцезаризму» довольно трудно. Значит, его политическая мысль должна была как-то отражать бытовавшие в курии представления о корпоративной или, если угодно, корпоративистской основе папского суверенитета. Возможно, не случайно, что в те же годы, при Клименте IV, крупнейший канонист своего времени Остиец, кардинал-епископ Остии, зафиксировал корпоративную теорию кардиналата, активно прибегая к метафорике тела575. В этом он следовал традиции, заложенной еще Иннокентием III и продолженной его наследниками на кафедре Святого Петра: функции и права кардиналов курия предпочитала описывать уклончиво, чтобы не ограничить юридически и не затенить даже метафорически исключительную власть понтифика, пусть и выбиравшегося обычно из кардиналов. В этой непростой игре смыслов, идей и абсолютно конкретных правовых норм метафорика тела оказалась очень уместной. И это обстоятельство многое объясняет в интересе к телу при папском дворе.

Ничто не мешает нам трактовать сочинение Николая де Санктиса как отражение представлений курии о себе самой. Это может звучать парадоксально, ведь даже тема Церкви, клира, не говоря уже о курии, четко не выделена. Речь идет об обществе в целом, о людях, об их пороках и добродетелях. Однако не следует забывать, что курия насчитывала сотни служащих и ощущала себя как особую корпорацию, причем с олигархическими притязаниями. Кардиналов принято было называть членами тела Церкви. По мнению Остийца, тело Церкви, которое при жизни являл собой понтифик, после его смерти символически переходило к кардинальской коллегии: она временно становилась «телом Церкви», причем вовсе не обезглавленным, как иные пытались тогда утверждать. Более того, тезис, что Церковь в отсутствие папы обезглавлена, Остиец и кардинал Эд из Шатору считали близким к ереси576. Как только кардиналы избирали преемника (а вопрос этот в XIII веке был очень горячим), «тело» символически возвращалось папе, а кардиналы превращались в его «члены»577. Остиец с юридической простотой объяснял, что два младших кардинальских чина не приносят папе присягу, потому что они «у него в нутре» (tamquam sibi inviscerati)578. Папа Климент IV, не назначивший ни одного нового кардинала, относился к коллегии очень серьезно, за что не без юмора был прозван «парламентским папой»579. Следовательно, если бы нам понадобилась этикетка, мы бы сказали, что в его годы «папская монархия» как минимум несла на себе черты кардинальской олигархии.

Метафорика – сама суть курии, мировоззренческая основа ее рутинной работы по управлению христианской Европой, а не только литературный этикет, зафиксированный на письме. Очень многое в коммуникации курии, в ее саморефлексии, как внутри, так и Городу и миру, выражалось не просто метафорически, не называя людей и вещи своими именами, но, если угодно, вдвойне метафорически. Этот настрой обо всем на свете рассуждать сверхметафорически, возможно, объясняет, почему работа курии – функционирование папской власти, претендовавшей на абсолютное верховенство на земле, – никогда не была сформулирована в каком-либо кодексе. Даже мнения самых авторитетных канонистов, папы Иннокентия IV и кардинала-епископа Остийца, подавались как аргументы в бесконечном споре о букве и духе декреталий, но не сложились в догматически законченное и неоспоримое учение.

«Моральная риторика о функциях членов человеческого тела» – не схоластический трактат, в нем правит не дискурсивная мысль, не аргументация, не бэконовская эмпирика. Ни аристотелевской политики, ни его же