Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

на кафедру взошел после невероятно быстрой церковной карьеры (до пятидесяти с лишним лет он был мирянином). Тем не менее его понтификат отмечен очень активной деятельностью по укреплению курии и утверждению прерогатив папства в западно-христианском мире. Главным же делом папы стала трудная передача власти в Сицилийском королевстве от последних Гогенштауфенов Карлу I, графу Анжу, брату французского короля Людовика IX. Этот надгробный памятник – первое масштабное папское погребение с лежащей фигурой. Кроме того, это первый в Италии надгробный памятник с балдахином536.

Римский скульптор Пьетро ди Одеризио, опять же впервые в истории погребальной пластики, изобразил мертвое лицо, а не живое, как сделали его французские коллеги, работавшие в те же годы над королевскими надгробиями в аббатстве Сен-Дени под Парижем. Он отразил на лице усопшего следы страдания, возможно указывая на тяготы его недолгого и совсем не мирного правления (ил. 5)537. Заказчик и местные доминиканцы, которым достались останки понтифика, хотели, чтобы папская гробница зримо, телесно сообщала прихожанину, как тяжело быть папой во время войны. Возможно, в деле поучаствовал и Карл Анжуйский, многим обязанный Апостольскому престолу538.

Не стоит искать в риторике страданий физиогномическое сходство: мы не узнаем, как выглядел Климент IV. Зато ясно, что тело папы, его физио- и патогномика осмыслены здесь по-новому, для решения особых идеологических задач в конкретной религиозно-политической ситуации. Ясно также, что, как и многие папы XIII века, покойный и, следовательно, его окружение к телу государя и телу государства относились особым образом.

Во время Второй мировой войны в малотиражной серии аббатства Монтекассино, главного монастыря бенедиктинского ордена, вышел фрагмент небольшого морализаторского трактата, сохранившийся в почтенной бенедиктинской библиотеке рукописи: «Сочиненьице Николая де Санктиса о функциях членов человеческого тела»539. Издатели поняли, что текст адресован папе Клименту IV и написан Николаем де Санктисом, уроженцем близлежащей Капуи. Об этом персонаже известно немного, но все же достаточно, чтобы кое-что прояснить в его произведении. Этот магистр риторики служил нескольким понтификам в качестве капеллана и письмоводителя, dictator, то есть участвовал как в богослужении, так и в деловой жизни курии, возможно, в судебных разбирательствах. Папские капелланы после реформ Иннокентия III исчислялись десятками, они сослужили с ним мессы, получали от папы поцелуй мира, могли выполнять дипломатические поручения по делам менее значимым, чем те, которыми занимались кардиналы, и, следовательно, представляли собой младшее функциональное звено куриальной элиты540. Некоторые начинали карьеру в капелле, а выходили потом в нотарии, аудиторы, архиепископы, кардиналы – и в понтифики: папа Григорий IX служил в капелле Иннокентия III, Климент IV принял в капеллу молодого Бенедетто Каэтани, будущего Бонифация VIII.

Наш автор – архидьякон Капуи, образованный, довольно высокопоставленный клирик в ключевой митрополии на границе Сицилийского королевства и Патримония Святого Петра. Капуя, точнее говоря, Терра-ди-Лаворо, земли между Монтекассино, Капуей и Неаполем, славились поставленным на широкую ногу преподаванием грамматики, риторики, ars dictaminis – искусства написания писем. Эти школы на протяжении всего XIII столетия поставляли лучшие кадры письмоводителей для Великой курии Штауфенов, в Рим, затем Анжуйской династии, в северные коммуны541. К 1250‑м годам капуанцы прослыли «инфлюенсерами».

Начиная свой трактат, Николай называет себя «по фамилии и происхождению Капуанцем»542. Это немаловажно. Капуанцы, «однокашники», как мы сказали бы сегодня, держались друг за друга со времен Фомы Капуанского, выдвинувшегося при Иннокентии III, ставшего кардиналом и много сделавшего для формирования куриального риторического стиля. И его письмовник, и его «Искусство письма» (Ars dictandi) стали классикой жанра и основой для формирования возвышенного языка политической коммуникации543.

Вслед за Фомой между Римской курией и Великой курией Штауфенов постоянно курсировали, обменивались письмами, идеями, знакомствами и неприятностями риторы масштаба Петра Винейского, всесильного, но низвергнутого в 1249 году логофета Сицилийского королевства. Именно они, мастера политического слова, как устного, так и письменного, служили посредниками в непростых отношениях между севером и югом, между папами и Штауфенами. Они же, что естественно, выражали на высокой латыни политические, этические, юридические идеи, формировавшиеся при куриях.

Николай де Санктис принадлежал к кругу этой кампанской культурной элиты от словесности и политики, но, конечно, не самого высокого полета. Волею истории он оказался почти забытым. О его связях мы узнаем из его короткой, но выразительной переписки с бывшим коллегой по папской капелле, архиепископом Салерно Маттео де Порта, и учеником Петра Винейского, Николаем де Рокка544. Эта переписка – эпистолярное состязание, certamen, естественно, дружеское, в котором корреспонденты, оказавшись на разных ступенях иерархии, соревнуются в скромности, расхваливают ученость друг друга, призывают не забывать былой дружбы. При всей вековой традиционности этой тематики, она отражала и стиль мышления, и, что едва ли не важнее, стиль общения этого круга. Банальность темы требовала нетривиальной риторики545.

Переписка должна была демонстрировать владение такой латынью, которая постепенно приобретала международный престиж языка власти, претендовавшей на верховенство и, следовательно, стремившейся выражаться максимально витиевато и вычурно. Именно поэтому обе курии, Римская и Штауфеновская, взяли ее на вооружение в борьбе за свои права перед лицом друг друга и всех окружающих. По той же причине начиная как раз со второй половины столетия куриальный стиль получил распространение по всей Европе546.

Интересующий меня сейчас трактат написан по всем законам этого самого политического стиля, но вроде бы без каких-либо политических задач. По счастью, он дошел не только в монтекассинском фрагменте, но еще в четырех рукописях, три из которых содержат полный текст и заголовок, который мне представляется оригинальным: Retorica moralis de officiis membrorum humani corporis. Готовя критическое издание, я решил называть его именно так: «Моральная риторика о функциях членов человеческого тела». Для краткости будем говорить о «Моральной риторике»547.

В Римской курии, для которой и фактически внутри которой написана «Моральная риторика», латынь культивировали. Трехлетняя вакансия римской кафедры, последовавшая за смертью Климента IV в 1268 году, привела к самому длинному конклаву в истории. Одним из менее известных ее следствий стала активная работа по собиранию, систематизации и распространению различных папских посланий предыдущих десятилетий548. Престарелый французский кардинал Эд из Шатору, в 1260‑х годах горячо поддерживавший антигерманскую военную политику своих соотечественников – Урбана IV и Климента IV, – тогда же собрал свои проповеди (по сей день критически не изданные)549. Николай де Санктис участвовал в этом общем деле.

О том, что трактат завершен, свидетельствует explicit. Некоторые рукописи приводят и «содержание», список глав, до или после посвящения. Структура, изначально очень подробная и продуманная, подверглась в процессе копирования незначительным модификациям, но в целом традицию текста можно считать стабильной. Этому способствовала, как мне кажется, строгость и стройность замысла: из тела члена не выкинешь, подобно тому как из стены не вынуть кирпича, из песни – слова. Иной переписчик мог не сообразить, к каким строчкам относится та или иная короткая рубрика, вынесенная на поля или втиснувшаяся в основную строку. Но, судя по всему, не нашлось редактора, который решился бы что-то серьезное убрать или вставить. Благодаря этому мы получили для изучения полноценное сочинение, которое представляет собой одно из самых ранних самостоятельных описаний человеческого тела в средневековой традиции и уж точно первое такое описание, возникшее при папском дворе. А может быть, и нечто большее.

По размеру «Моральная риторика» сопоставима с учебником риторики тех лет, с «Плачем Природы» Алана Лилльского, с «Философией» Гильома Коншского. То есть, если опять же говорить на языке того времени, перед нами не summa, а summula. Это компактный, удобный для работы «свод» знаний, поскольку предмет завершен: описаны тело человека, все