Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

знаком с антропологией Шартрской школы и, следовательно, с традицией параллельного истолкования микрокосмоса через макрокосмос и наоборот. Отсюда его желание даже на лексическом уровне придать разгоревшемуся восстанию членов тела вселенский масштаб.

Но в одном принципиальном моменте «Чрево» расходится и с Шартром, и с Иоанном Солсберийским, и с физиологией того времени в целом, что делает его в какой-то мере уникальным произведением: ведь главой тела, да простится мне тавтология, всегда считалась голова, а не желудок. Смена ролей указывает на сознательный выбор поэтом сатиры и связанной с ней литературной условности. Важно также, что язык свою «многословную речь» умащает «слогом изящным» (ст. 5), то есть говорит на языке политики. Чрево же с лаконичной иронией и царственным достоинством одной фразой показывает всем окружающим цену этой болтовни (ст. 147–148) и легко возвращает подданных к послушанию. Конечно, перед нами описание разлада в стране с королевской формой правления, где вассалы, ведомые бунтарски настроенным грамотеем, вознамерились учредить какую-то непроясненную форму демократии. Но битвы так и не происходит, поскольку бунтари, отказав в поставках пропитания желудку, сами теряют силы от голода уже на третий день и малодушно идут на мировую. Поиски демократии закончились торжеством феодализма. Открытым текстом нигде не выводится мораль, обращенная к земным государям или к их подданным. Иносказание остается иносказанием, как во многих других литературных жанрах того времени.

«Чрево» повествует о восстании массы против власти, эта масса почти безгласна и безвольна, ее ведет за собой переменчивый, но красноречивый конформист. По счастью, власть в лице чрева склонна к диалогу: «Место срединное мне досталось, и меры держусь» (ст. 174). Проявляя одну из кардинальных добродетелей, подобающих государю, умеренность, чрево не топит восстание в крови, а проявляет снисходительное милосердие даже к зачинщику раздора, и мир воцаряется без лишних жертв. И в этом герой нашей поэмы следует вполне традиционным правилам игры средневековой политики.

Мы легко можем себе представить, что такое прение развлечения ради читалось при дворе духовного или светского владыки. Более того, понятен был государю и «кухонный юмор»: вполне серьезные придворные поэты, подражая древним, обыгрывали темы приготовления, поглощения и переваривания пищи, королевскую трапезу и монастырскую кухню. Высокая или низкая по лексике, двору подобная «риторика тела» была, несомненно, понятна. Но прежде чем перейти к прозаическим параллелям, прочтем поэму целиком.

Чрево

Члены телесные все, на совет однажды собравшись,

Между собою такой о разном ведут разговор.

Речь о чреве зашла, поднимается жаркое пренье:

Тяжкое бремя его многих уже допекло.

Слогом изящным меж тем многословную речь умащая,

К братьям по телу своим обратился болтливый язык.

Граждане, ужас какой, что за наглость дозволила чреву

Иго позорное так беспрепятственно нам навязать?

Впрямь ведь позорно оно, коли раб теперь ходит в сеньорах,

10 Коль все желанья его спешит исполнять государь.

Сервы мы впрямь, ведь по нам плачет дыба, и целому свету

Повод для смеха дает ослабевшее племя не зря:

Чрево себе в короли разве мы выбирали не сами?

Все собираем, что впрок ему мнится, покоя нам нет.

Этого кличет, того понукает, а третьего треплет:

«Встань, лежебока, не спи, медлить больше нельзя,

Пищу найди, раздобудь разных вин, приготовь угощенья,

Живо на стол накрывай, к закату уж клонится день.

Оба врага у ворот, и оба смертельно опасны,

20 Голод с одной стороны наседает, жажда – с другой.

Так что не выдержать мне, коль не поможешь сейчас же

С голодом мне совладать и жажды напор отразить».

Так раздражает меня, да и всех нас распущенность чрева,

Мне ж, друзья, этот тюфяк досадил так, что мочи уж нет:

Мне за него выступать на суде, и тяжбу частенько

Тоже я должен вести, малой довольствуясь мздой.

То я патрон, то судья, то как свидетель взываю,

Всуе к праву отцов апеллирую, дерзостно лгу,

Правды личину надев, кривду стараюсь подсунуть,

30 Клятвы даю не скупясь, вероломно иду на обман.

Честное или хулу – все одним измеряю мерилом,

Темный лес для меня и нечестье, и высший закон.

Если с понтификом я говорю или вдруг с государем,

Нежные мази при мне, ведь нужно понравиться им:

Лесть наготове держу, чтобы чреву всяческих лакомств

Вдоволь досталось, оно и велит мне что где сказать.

Дальше: а руки ему разве уж больше не служат?

Разве приказы его и могущество их не страшат?

Тащат что плохо лежит, расхищают – и все достается

40 Чреву, все Сцилла сия ненасытная враз поглотит.

Глаз на посылках, везде охотится, рыщет, сеньору

Верные вести несет обо всем, что лучшим почтет.

Сколько работы стопам каждый день от него достается,

Тягот несносных не счесть и беззаконных трудов!

Вот почему и крушит болезнь наши кости и члены,

Сил их лишает, а плуг по коже ведет борозду.

Нас заставляет служить повеление строгое князя,

Но не милость его, тем горше жалуюсь я.

Ведь когда служба в ответ благосклонность стяжает, то это

50 Труд каждодневный нам всем позволяет с улыбкой вершить.

Чрево же, сколько ни дай, ни неси ты ему пропитанья,

Только и слышишь, ворчит недовольно: «Мало даешь».

Дашь ты сегодня, но коль не дашь завтра и вновь послезавтра,

Снова и снова, крепись: потеряешь и то, что уж дал.

Если вдруг скажет своим: «Довольно, мне этого хватит», —

Малое время спустя уже ему мало того.

Вот и скажите, ну кто накормить эту в силах Харибду?

Кто может столько снести, сколько он хочет от нас?

Множатся нам на беду об одном и о том же заботы.

60 Есть и еще угнетатель у нас дерзкий – поганка гортань526.

Вкус в подчиненье ее и ворота, ведущие к чреву,

Сводница, хамка, бродяга, каких еще свет не видал.

Вместе ищут они в самых стихиях добычу:

В воздухе что, на земле, что в море – все хотят знать.

Птицу крыло не спасет, дичь – ее быстрые ноги,

Темная толща воды не укроет даже кита527,

Сами ведь звери себе на беду издают ароматы,

Чтобы гортань соблазнять и лакомой пищей служить.

То, что горлом идет, вкус различает, а чрево

70 Прячет. Пробует вкус, горло хитит и тащит в живот528.

Сколько же бедствий всем нам от твоих преступлений, о чрево,

Всё непотребства вершишь, низкие козни плетешь.

Из-за тебя сеют смерть, грабят, режут, крадут, убивают,

Ставят засады, чинят самосуд, идут на войну.

Там на сходку монах побежал, здесь оружием рыцарь бряцает,

Пашет крестьянин, и куш горожанин стремится сорвать.

Нравы в упадке с тобой, душе уготована гибель529,

Членам бороться с чумой, сластолюбия язву терпеть.

Ты – Навузардан, поваров повелитель всесильный530,

80 В кухне не ради ль тебя дым коромыслом стоит?

Ты же – раздутый мешок, горшок, нечистотами полный,

Грязное