Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Как можно видеть, во-первых, наблюдательность, свойственная автору «Бедствия», не изменяет ему и в масштабных сочинениях, к каковым относится «Бонкомпаньо». Во-вторых, он умеет называть вещи своими именами, не слишком стесняясь в выражениях. Это не значит, что старость для него – всегда предмет горькой усмешки или едкой насмешки. Его старики бывают безумными, забывчивыми и похотливыми, но бывают и мудрыми, образованными и сильными. Его взгляд по-своему физиологичен, как у Лотарио, его современника. И это определение даже не анахронизм: Бонкомпаньо знаком с медицинской литературой своего времени, прежде всего с конкретными салернскими текстами, доступными в Болонье488. Об этом свидетельствует не только наш трактат, но и другие сочинения, например «Дружба» и «Книга об осаде Анконы». Уже в «Бонкомпаньо» можно найти невеселое и натуралистичное описание госпиталя489.

«Бедствие» – сочинение позднее, в нем сведены медицинские знания, которыми автор успешно пользовался и гордился. Это важная деталь: в Болонье медицину, конечно, знали и, видимо, уже преподавали, но ее институционализация в университете произошла немного позднее, в 1260‑е годы, благодаря деятельности Таддео Альдеротти490. Поэтому «Бедствие», как и другие сочинения Бонкомпаньо, говорит не только о его личном любопытстве, но дает нам возможность услышать голоса его коллег, которые не сохранились на пергамене. Совершенно очевидно, что союз «словесников» и «естественников», свойственный Шартру, Салерно, Толедо в XII столетии, отчасти Парижу и Оксфорду, Римской курии и двору Фридриха II в XIII столетии, был свойственен и Болонье.

Вопрос о делении человеческой жизни на возрасты волновал Средневековье. Пятеричное деление, принятое Бонкомпаньо, совпадает с тем, которое предложил на рубеже VI и VII столетий святой Григорий Великий491. Но по имени, в качестве авторитетов, автор назвал не отца Церкви, а Гиппократа и Иоанникия, то есть сирийского медика IX века Хунайна ибн Исхака. Между тем именно Григорий трактовал притчу о винограднике и работниках (Мф 20: 1–16) так, что рабочий день превратился под его пером в картину всей человеческой жизни. Его 19‑я гомилия на Евангелия часто копировалась и читалась на Семидесятницу, третье воскресение перед Великим постом. Казалось бы, скрытая ориентация на богослужебную и экзегетическую традицию в пику названной по имени традиции медицинской парадоксальна. Ведь Бонкомпаньо – человек скорее светской культуры. Однако он обращается к епископу, и это тоже не случайно.

Представим себе также, что Бонкомпаньо мог видеть евангельскую притчу о винограднике и возрастах даже воплощенной в камне, причем не кем-нибудь, а Бенедетто Антелами. Начав работу в 1196 году, тот, вместе со своей мастерской, вскоре создал скульптурный комплекс знаменитого уже тогда баптистерия в Парме. Правый откос западного портала, посвященного Страшному суду, украшен мотивом виноградной лозы, в который, следуя евангельской притче, вписаны фигурки виноградаря и работников, их «возрастные группы» старательно подписаны и сопоставлены с часами дня (первый, третий, шестой…) и возрастами мира (ил. 4). Левый откос украшен шестью сценами дел милосердия, описанных в Евангелии от Матфея (Мф 25: 34–36). Обе резные притчи подготавливают взгляд зрителя к созерцанию Страшного суда в тимпане. То, что в Парме возрастов шесть, а не пять, потому что добавлена «зрелость», gravitas, не слишком для нас сейчас принципиально.

Ничто не доказывает, что Бонкомпаньо, несомненно бывавший в Парме хотя бы проездом, вообще как-то реагировал на церковное искусство своего времени и что даже такой уникальный по тонкости иконографической программы памятник, каким был баптистерий, привлек его внимание492. Важно, что рефлексия над возрастами человека в сочетании с рефлексией над возрастами мира и вообще историей Спасения была частью культурной программы его времени, а вовсе не только церковной проповеди. Обе притчи воспринимались и читались и в моральном ключе, как наставление, и в эсхатологическом, как предупреждение. Баптистерием пармцы гордились, он выражал их представления о добре и зле. Он же призван был своим убранством не только воспитывать добрых горожан, но и похвалить их – например, расписав всем возрастам полагающиеся им спасительные для души и тела занятия. И то же самое, но уже на макрокосмическом уровне – в аллегориях месячных трудов, вышедших из мастерской того же Антелами и тоже ставших предметом заслуженной гордости заказчиков.

«Бедствие», безусловно, не проповедь и не наставление, однако связь этого произведения с Церковью и ее интересами не следует недооценивать. Дело не только в адресате. Бонкомпаньо дважды бывал при дворе Иннокентия III, о чьих медицинских интересах я только что сказал. Его курия периодически оставляла Рим. Однажды, решив в полном составе отдохнуть на природе, она выбрала древнейшую бенедиктинскую обитель Сакро Спеко в Субьяко – не только из благочестия, но и ради чистого воздуха. Красота местной природы, завораживающая и сегодня, стала предметом подробного описания в анонимном послании493.

Важно, что интерес понтифика и его окружения передался его преемникам. Папа, за исключением как раз Иннокентия III, всегда был пожилым, иногда старцем, его телесная немощь бросалась в глаза и контрастировала с блеском воплощенной в этом теле власти. Отсюда, возможно, настойчивые поиски долголетия, отсюда – нелюбовь к нездоровому римскому лету, выезды на соседствовавшие с Римом «курорты». И даже поиски эликсира молодости! После смерти Иннокентия III в 1216 году его врач Кастелломата, судя по всему, сохранил авторитет, хотя и не оставил никаких сочинений. Вместе с канцлером Парижского собора Филиппом он вдохновил одного современника, скрывшегося под псевдонимом Сеньор замка Гоэт (или Грет), написать около 1235 года трактат «Отсрочка последствий старости» и послать его не кому-нибудь, а сразу папе римскому Григорию IX и императору Фридриху II, то есть попросту двум главам христианского Запада. К этому крупному сочинению прилагались небольшие дополнения: «Общий кодекс здоровья стариков», «Целебные ванны для стариков», «Составление некоторых лекарств», «Книга о сохранении молодости»494.

Ничто не доказывает, что появление «Бедствия» на личном уровне как-то связано с появлением масштабного исследования о возрасте, старости и медицине, проведенного анонимным мыслителем, загадочным «сеньором», связанным с двумя самыми просвещенными дворами Италии первой половины XIII века. Правда, «Отсрочка» хвалит воздух Лацио примерно в тех же выражениях, в которых Бонкомпаньо хвалит Венецию (где и сегодня воздух совершенно особенный благодаря воде и отсутствию автомобильного движения). Это может быть и простым совпадением. К тому же Бонкомпаньо любит личные воспоминания и впечатления, ведь он ритор и знает цену «эффекту реальности»495. Однако оба видят в качестве воздуха залог здоровья, и это уже может быть не случайностью, а, например, общим интересом к наследию Авиценны, чей «Канон медицинской науки» как раз начинал распространяться в Италии496.

На страницах «Бедствия» нередко можно встретить противопоставление того, что кто-то рассказывает или утверждает, тому, что видел сам автор. Благодаря этому возникает особое ощущение присутствия видавшего виды писателя в его тексте, эффект литературной субъективности, свойственный далеко не всему, что было создано в век схоластики. Он сам видел старика, «который незадолго до смерти взял футлярчик, сложил в него безанты и драгоценные камни, а когда умер, футлярчик оказался висящим у него под мышкой. Какой-то скряга перед смертью повесил ключ от казны себе на ляжку, поэтому после его смерти ключ нашли рядом со срамным»497.

Дело доходит до того, что в череде мифически древних старцев оказывается даже иудей, стоявший рядом с Пилатом, и этого старика Бонкомпаньо встретил у Соломонова портика (видимо, у нынешнего Купола Скалы) в Иерусалиме498. Фактически перед нами – одно из самых ранних упоминаний как «очевидца» (правда, мнимого) Вечного жида, вошедшего в том же столетии в европейскую литературу. Появление его в сатирическом контексте тоже литературно по своей функции, но важно и то, что автор делится собственным впечатлением по вполне серьезному вопросу: ему смешны как попытки современников прибавить себе лет, так и желание любым способом омолодиться.