Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Как верно выразился Паоло Гарбини, издатель и переводчик трактата, перед нами opera stravagante, то есть сочинение, вроде бы не вписывающееся в основную профессиональную и творческую линию Бонкомпаньо. Это периферийное литературное упражнение, наряду с «Дружбой», «Книгой об осаде Анконы», отчасти «Колесом Венериным» и не дошедшим до нас сочинением о жестах474. Однако периферийность эта относительна, потому что вместе эти произведения складываются в своеобразный цикл, в котором автор, университетский магистр, средствами литературы берется за изучение человека в его реальной жизни. И это уже знамение времени, как в литературе, так и в ментальности.

«Бедствие» начинается с педантичного схоластического разбора вопроса: приводятся мнения, даются ссылки, высказывается авторская позиция. Таков уж литературный этикет 1230‑х годов. Взгляд нашего писателя острее и шире, чем может показаться при поверхностном чтении. Здесь есть внимание и к Библии, и к медицинской литературе, к тому времени широко распространенной в Италии, есть отсылки к собственному жизненному опыту. Но есть и что-то вроде элементов психологии, например, когда он объясняет причины старческой скаредности. Во всяком случае, очень мало здесь традиционного и еще вполне приемлемого в итальянской городской среде морализаторства, основы церковной проповеди. Это не значит, что наш трактат «аморален», потому что мораль видели и в новеллистике, и в других формах сатиры. «Бедствие», безусловно, сатирическое сочинение в том смысле, что в нем шутка не просто присутствует, но формирует стиль, тональность и, следовательно, смысл целого. Юмор здесь созидательный475.

Есть, как мне кажется, одно обстоятельство, давшее такому авторскому юмору особые права в рамках именно этого сочинения. В конце Бонкомпаньо признается, что не просто закончил книгу, но покончил с писательством в целом. Насколько искренне это признание, судить трудно. Однако само это заявление подсказывает, что писал он без особой оглядки на читателя, что необычно, в особенности для писателя фактически профессионального, чуткого к мнению публики и знающего цену успеху. Да, captatio benevolentiae, реверанс адресату, несомненно, тоже немолодому, присутствует, схоластическая расстановка акцентов налицо. Но есть и бравада заслуженного магистра, который может позволить себе «пройтись» по Цицерону, столь наивно восславившему в свое время старость, как восславил он и дружбу476. Антиидеалистический скепсис родился задолго до Макиавели.

Тогда же, около 1235 года, Бонкомпаньо опубликовал «Новейшую риторику», одна из задач которой состояла в том, чтобы доказать юристам, что цицероновская риторика ничем им не поможет477. Еще в 1190‑е годы и в начале следующего столетия он дружил с Аццо, величайшим правоведом-цивилистом тех лет. Аццо, воздавая должное грамматике и терминологическому анализу языка как таковому, полностью разделял недоверие своего друга ко всякому плетению словес и периодически выступал против вмешательства в область правоведения словесников, будь то профессиональные grammatici или всякие «грамотеи», grammantes. Право – гражданское и каноническое – было в Болонье ведущей дисциплиной, а выпускники факультета – городской элитой, причем влиятельной далеко за пределами города. Поэтому позиция Бонкомпаньо по отношению к Цицерону, его дружба с юристами и интерес к бурно развивавшейся юриспруденции важны для понимания культурно-политического контекста. Однако следует учитывать, что «Новейшая риторика» особого успеха не получила, а «бесполезность» Цицерона – во многом результат авторского самолюбия и даже самолюбования, его личное пожелание, а не констатация факта.

И на старость, и на дружбу Бонкомпаньо смотрит скептически, но и сам этот скепсис, в пику главному авторитету средневековой и коммунальной риторики, – не только в замысле конкретного сочинения, но и в конструировании своего авторского Я478. Именно я, Бонкомпаньо, а не Цицерон, покажу тебе, читатель, правду жизни. Но авторитетный цицероновский трактат «О старости» незримо присутствует во всем тексте Бонкомпаньо479.

Дух соревнования и совсем не средневековое авторское самосознание вообще были свойственны этому магистру, как и многим его современникам и землякам. Он отстаивал самостоятельность болонской школы риторики перед лицом северных конкурентов, особенно развитой и сложной Орлеанской школы, а заодно демонстрировал свое лидерство среди коллег, тоже не отличавшихся скромностью480. Это соревнование – вопрос не праздный как для понимания творчества Бонкомпаньо, так и для верного представления о предгуманистической культуре Италии XIII столетия. Достаточно вспомнить, что предшественником его на кафедре словесности в Болонье был англо-нормандец Джеффри Винсальвский, один из виднейших европейских стилистов конца XII века, и что заальпийские интеллектуалы вообще часто появлялись здесь уже тогда481.

Как и сегодня, Болонья притягивала к себе иностранцев, и Бонкомпаньо должен был с этим считаться, утверждая свой авторитет. Что он не цитирует Цицерона или, скажем, Максимиана, служившего для средневековых писателей источником представлений о «бедствиях старости» (incommoda senectutis), еще не говорит о том, что он их не знает482. Еще в «Бонкомпаньо» он называет плетение словес и нанизывание авторитетов в письменной риторике «губительной ересью», распространенной в Болонье до его появления483. Поэтому видимая простота стиля и отказ от целого ряда приемов – сознательный авторский выбор. Мы должны также учитывать, что он намеренно пишет opusculum, а не opus. Но он рассчитывает на умного читателя, знакомого как минимум с разного рода введениями в классическую литературу (accessus ad auctores), доступными тогда во всех приличных школах484.

Стиль Бонкомпаньо, балансировавший между низким (humilis) и средним (medius), безусловно пользовался успехом. Но, как и полагалось приличному интеллектуальному центру, Болонья не следовала лишь ему. Земляк Бонкомпаньо Бене Флорентийский в те же годы предлагал здесь же фактически противоположный подход к риторике: он стал первым, кто использовал в преподавании псевдоцицероновскую «Риторику к Гереннию» – текст исключительно важный для формирования раннего гуманизма в Европе485. Написанный в 1220‑е годы учебник «Светильник», Candelabrum, свидетельствует о его прекрасном знании французских «поэтик» XII столетия, о влиянии Джеффри Винсальвского и вообще о том, что в Болонье Бене представлял французскую литературную парадигму. Он настаивал на том, что цитирование «благородных книг», «философов» и «авторов» – залог успеха ритора486.

Вернемся к нашему «Бедствию». Правда жизни, которую Бонкомпаньо здесь явно предпочел авторитетам, в целом беспощадна: больному и нищему старику остается лишь самому выкопать себе могилу. Значит ли это, что перед нами очередной образец «презрения к миру» и «смертного памятования»? В какой-то степени да. Более того, классический образец такой сатиры, «Ничтожество человеческого состояния», автору явно знаком: некоторые главы его вполне могли послужить источником вдохновения. Но как раз из такого рода литературы Бонкомпаньо мог узнать, сколь многозначной может быть сатира на старость. Поэтому образ старика и старухи нередко появляется в его сочинениях.

Например, в «Бонкомпаньо» вопросы старости рассматриваются подробно, в разделе, посвященном «отговариванию», dissuasio, и разговор заканчивается довольно печальной картиной, созданной для того, чтобы отговорить женщину от неравного по возрасту брака:

Отговаривание от мужчины из‑за старости. Неслыханное безумие, женская дурь! Где ты могла услышать и дойти до мысли, что тебе стоит выходить за мужчину, старого и дряхлого, глаза которого близоруки и, что еще хуже, вечно слезятся, слезы капают в вино, когда он пьет, а в бокале остается слюна. За едой он харкает, рыгает, из носа течет, и он постоянно прячет его в платок. Кроме того, ложась спать, он во сне храпит и испускает зловонные ветры, а если его разбудить, кашляет, плюется, вздыхает, жалуется, ноет, а член его, словно свинцовая трубка, лежит на тяжелой мошонке. Вот и поцелует вас лобзанием уст своих беззубый, подарит тебе слюнявые поцелуи сгнившими деснами. Естественно, таким старикам свойственна ревность, они всегда подозревают своих жен в преступлениях, и даже если те не грешат, от подозрений их это не спасает. Будут у тебя и пасынки с падчерицами, жди от них неприятностей, потому что отродясь не бывало мира между мачехой и пасынком