Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Ближе, однако, к нему подойдя, внутри свет он заметил

и вслед за тем разглядел девицы фигуру нагую.

Видя такое, поэт радостно в двери стучится,

Но и стена высока, и окошки – что узкие щелки.

Крепко задвинут засов, не спешит отворять ему дева.

Стая звериная, глядь, лачугу уже окружила

И у порога тотчас пожрать горемыку готова.

Тут уж не в шутку струхнул наш поэт, об убежище молит.

Дева, все так же нага, к нему повернулась спиною,

Силясь стыдливо рукой и власами хоть как-то прикрыться.

Жалоб не слышит она, и взгляд ей мужской неприятен,

Так отвечает она, чтоб понял тотчас же просящий:

«Прочь уходи и не смей бесстыдством своим докучать мне,

хватит с меня и того, что ты тайны мои краем глаза

видел, хоть должен воздать мне честь ты и в верности клясться

вечной твоей госпоже и родительнице ежечасно.

В толк не возьму, как ты смел меня по дешевке на рынок

сбагрить, достойной ровней сделать развратнице мерзкой,

Все, что узнал обо мне, протрубив на всех перекрестках?

Не потерплю я теперь, чтобы смотрел на меня ты,

прочь изгоняю, пусть ждет тебя смерть от голодного волка».

В страхе проснувшись, поэт вдруг понял все то, что явилось

слуху и взору его усвоив: не все подобает

всем сообщать наперед простецам и глупцам в наущенье.

То, что природа велит в тайне хранить, лишь немногим

можно сказать, не страшась в толпе коренящейся скверны.

Будет суров приговор тому, кто сам судит и рядит, —

Все, что он скажет со злом, ему же сторицей воздастся423.

Перед нами очевидно не высокая поэзия, а дидактическое упражнение читателя Макробия, одно из многих подобных, случайно сохранившихся в школярских конспектах XII века424. Тем не менее такие небольшие, максимум в несколько десятков строк, легко запоминавшиеся поэмы для историка идей не менее важны, чем шедевры масштаба «Космографии». Точно так же как важны для истории – не только литературной – сны. Основной смысл стихотворения выявлен уже в первых строках: поэт не имеет права обнажать перед взором толпы богиню Природу, лишая ее подобающих одеяний – integumenta, involucra, то есть собственно литературной фикции, «сказки».

Как в алановском «Антиклавдиане», жилище Природы – в лесу. В «Космографии» чаща тоже «путь толпе преграждает», но эта преграда, как и у Алана, – земной рай, место умиротворения425. Здесь же она лишь «нагнетает обстановку», как в рыцарском романе. Лесные хищники могли напомнить читателю тех лет, что и у Горация «в зловещих дебрях звери прячутся»426. В целом же их роль хранителей целомудрия Природы представляется удачной находкой совсем не бесталанного поэта, явно знакомого с литературой шартрского круга, возможно слушавшего чьи-то комментарии на Макробия, поскольку стихотворение отталкивается от него.

Важно также то, что сны, в поэзии или в прозе, воспринимались как предупреждения, предзнаменования, даже пророчества – во всяком случае, как повод задуматься. Они давали рассказу должную долю условности, чтобы вводить разного рода красочные, эмоциональные детали. Такова ставшая канонической история отца Церкви бл. Иеронима, битого кнутом перед престолом Всевышнего за свое «цицеронианство» и демонстрирующего после пробуждения синяки для пущей наглядности427. Таково одно из самых загадочных поэтических сновидений XII века, которое могло быть известно и нашему анониму, и шартрцам, поскольку принадлежит перу классика Луары – Бальдрика Бургейльского, творившего на рубеже XI–XII веков. Здесь темный лес заменен ревущим потоком, в который автор упал из‑за того, что его осел оступился на шатком деревянном мосту: с кем не бывает? Почти маниакальная точность деталей в описании этого своеобразного плавания заставляет даже поверить, что перед нами – почему нет? – настоящий сон. Во всяком случае, замечательная поэма, заканчивающаяся благодарностью Спасителю, может быть прочитана в автобиографическом ключе – как рефлексия поэта над собственным творчеством, встречающим как друзей, так и врагов428. Возможно, такой же самокритический взгляд просматривается в заключительной «морали» – двух последних строках нашей поэмы:

Бог мой благословен пусть будет на вечные веки,

Грешника милует Он, давая ему наказанье429.

Многое смеет поэт, но велика и его ответственность. Таков, мне кажется, подтекст этого поэтического «сна». Именно так, оптимистически, с улыбкой, но одновременно со строго сведенными бровями, не теряя духовного напряжения, как предостережение, произносили знаменитое горациево:

                  …Художникам, как и поэтам,

Издавна право дано дерзать на все, что угодно430.

Шартрские поэты и философы, эти искатели «обнаженной истины», были прекрасными живописцами. Но и они, и в еще большей степени их менее смелые современники и потомки, чувствовали «неподатливость» природы, ее ускользавшую даже от них красоту.

Часть III

Человек

Достоинство в ничтожестве

В XII–XIII веках учения о мире и человеке, изначально противоречившие христианству, быстро завоевывали себе сторонников среди образованной элиты. Они еще обладали сильным ароматом запретного плода, восточной экзотики, древнего язычества. Пользуясь относительной безопасностью при дворе просвещенного императора Фридриха II, астролог и переводчик Михаил Скот сплавлял эту языческую науку о мире с христианской ортодоксией431. Уверяя возможного подозрительного читателя в своей правоверности, он не забывает, что для христианина высокая оценка человеческой природы всегда уравновешивается уверенностью в бренности всего земного и в прискорбном состоянии человека.

Признавая удивительные способности человека, его «двухприродность», Михаил Скот утверждает, что все это достоинство не принадлежит человеку, но даровано божественной благодатью. Мы не можем быть уверены ни в чем, кроме смерти, в юдоли печали беззащитного человека мучает тяжкий труд, подстерегают болезни, холод, голод, зубы хищников, змей и драконов, жала мух и комаров; ближним мы не приносим ничего кроме горя, своим матерям – родовые муки и тоску, о судьбе новорожденного нельзя сказать ничего кроме того, что ему лучше было бы не рождаться432.

Это пессимистическое повествование, переплетенное с гимном человеческому достоинству, в свое время сильно напомнило мне распространенное в Средние века презрение к миру, contemptus mundi. Такой специфический скепсис вовсе не был изобретен христианской аскезой, его нетрудно найти во многих философских и религиозных течениях древности. Но в средневековом христианстве он все же обрел собственные черты, и понаблюдать за их отражением в латинской литературе небесполезно. Для этого я воспользуюсь сочинением, на первый взгляд, глубоко пессимистическим, но очень влиятельным вплоть до Нового времени.

Речь пойдет о «Ничтожестве человеческого состояния» (De miseria humanae conditionis). Этот небольшой аскетический трактат написан тридцатипятилетним кардиналом Лотарио де Сеньи в 1194–1195 годах в Риме или где-то поблизости, в Папской области. Вскоре автор был избран папой под именем Иннокентия III, и авторитет могущественного понтифика способствовал популярности его сочинения. В прологе автор обещал написать такой же трактат о достоинстве человека, но тяготы правления, церковные реформы европейского масштаба и крестовые походы его отвлекли433.

«Ничтожество человеческого состояния» недавно впервые – и со знанием дела – полностью переведено на русский моим другом Ильей Аникьевым434. В истории словесности, культуры, мировоззрения оно занимает совершенно особое место. Он далеко превосходит по популярности даже самые важные для всего Средневековья тексты, от «Утешения философией» до «Романа о Розе» или «Парцифаля», уступая лишь «Золотой легенде» Иакова Ворагинского,