Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Но на войну идти король не хочет.

Он молвит: «Боже, сколь мой жребий горек!» —

Рвет бороду седую, плачет горько…358

Плач Природы, ее встречи и прощания с другими действующими лицами, как и слезы Карла, позволяют выразить во всей их сложности те проблемы, которые волновали не только философов и богословов. «Космография» и «Плач Природы» не давали решений потому, что они не были философскими, схоластическими трактатами. Но схоластический трактат следующего столетия, со всей его видимой систематичностью и «окончательностью», как и весь схоластический синтез, вряд ли стал бы возможен без этой поэзии. Неслучайно «Космография» посвящена Теодориху Шартрскому, и его – философа и канцлера почтенного собора – устное одобрение дало великой поэме путевку в жизнь. Вслед за ним поэму одобрил просвещенный понтифик – Евгений III, итальянский цистерцианец.

Уинтроп Уэзерби, один из вдумчивых читателей, комментаторов и переводчиков шартрских текстов, считал, что предмет поиска Бернарда и Алана вообще вне всякого рационального объяснения и что поэзия для них высшая точка разумного видения359. Возможно, он немного утрировал. Но очевидно, что и Бернард, и Алан сознательно запутывают нас, читателей, настолько, что мы уже не можем разобрать, идет ли речь о мире или о человеке, о грамматике или о морали. Алан на этом извилистом пути пошел дальше всех, возможно достигнув высочайшей точки стилистического развития, добившись максимальной смысловой «тесноты стихового ряда»360. У обоих авторов проза в своей «тесноте» и ритмизованности сродни их же поэзии, но Бернард все же доступнее, даже когда сознательно темнит.

Перед нами глубокая игра. Для наших авторов наложение друг на друга абстрактного и конкретного в их собственных произведениях отражает все тот же универсум, ту же universitas rerum, восходящую к божественной воле, подобно тому как множественное восходит к единому у Платона или у Теодориха Шартрского. Любая поэзия иносказательна, любая риторика пользуется фигурами. Но шартрская метафорика не набор фигур речи, она – система мысли. Эта система – главная находка Шартра в истории литературы. Поэзия открывает в Шартре двери к философии и космологии. Соединяя несоединимые слова в самые замысловатые фигуры, она позволяет схватить – не обязательно понять в строгом смысле этого слова – те глубинные, зачастую иррациональные аналогии, на которых зиждется Божий мир. В этом шартрцы, при всей их сложности, безусловно, выразители общей средневековой картины мира и средневекового христианского типа мышления.

Как поэты ни Бернард, ни Алан не боятся посмотреть в глаза вечности, хаосу, бесконечности, неопределенности, свою задачу они видят в том, чтобы придать хаосу форму, а вечности – течение времени. В этой смелой постановке задач и зрелости литературного мышления они в чем-то сродни герою рыцарского романа, в одиночку отправляющемуся на поиски приключений. Но в чем-то они также далекие предшественники тех поэтов Нового времени, которым приписывается такая же космическая смелость в постановке и решении поэтических задач, например Гёльдерлина и Рильке361. Находки шартрцев были переведены на язык учебников поэтики их учениками Матвеем Вандомским и Готфридом Винсальвским, усилиями которых нормативная риторика воплотилась в нормативной поэтике362. Это, в свою очередь, нашло отклик у поколений школяров, писавших уже не только на латыни, но и на новых языках. Среди них были Гильом де Лоррис, Жан де Мен, Данте и многие другие363.

Унаследованная от «Тимея» «душа мира», anima mundi, стала одной из опасных «метафор». Трактовка ее могла вылиться в серьезные споры и неприятности для слишком смелых толкователей, например для Абеляра и Гильома Коншского364. Не принадлежа ни философии, ни богословию, она стала, что называется, «чем-то третьим», tertium quid, ничейной землей. Звучали авторитетные голоса, называвшие ее «домыслами философов» наряду с идеями, первоматерией и вечностью мира365.

В «Космографии» Бернарда Сильвестра она названа Энделихией, получив одну из ключевых ролей в космогонической драме366. Позаимствованное у Марциана Капеллы, это имя соединило в себе аристотелевские ἐντελέχεια (русская калька «энтелехия», абсолютное совершенство, достижимое органической природой) и ἐνδελέχεια (продолжительность, непрерывность). Марциан, вероятно, имел в виду второй термин, когда сделал из Энделехии жену Солнца и мать Психе, то есть души. Каролингские комментаторы «Бракосочетания», Эриугена и Ремигий Осерский, знакомые и с Халкидиевыми комментариями на «Тимея», соединили оба термина под эгидой «энтелехии», души мира, высшей и вечно длящейся формы жизни, дарующей внутреннюю жизнь индивидуальной человеческой душе наряду с солнцем, ответственным за земную жизнь367. Для подобной, мировоззренчески и философски вполне объяснимой контаминации образов достаточно было как бы закрыть глаза на пару букв, прием вполне типичный не только для Средневековья368.

Можно было, напротив, не закрывать глаза и не умалчивать. Гонорий Августодунский, взявшись в середине столетия, на склоне своих дней, за творческий парафраз эриугеновского диалога «О разделении природы», предпосылает своему труду изображение души мира369. Перед нами стоит девушка, о которой выведенная тремя шрифтами надпись гласит: «Душа мира, растительная в деревьях, чувственная в скоте, разумная в людях»370. О ее небесном происхождении говорят помещенные на уровне головы оба светила и звезды. Космическая же функция выражена с помощью типичного для нарождающегося схоластического энциклопедизма классифицирующего принципа: по четырем углам «рамы» расположены стихии с указанием их общепринятых качеств, например: «воздух тонкий, подвижный, упругий, жаркий, влажный». Рама буквально скроена из «рукавов», соединяющих между собой стихии едиными для них качествами: воду и землю объединяют упругость (obtusa), холод (frigida) и плотность (corpulenta).

Перед нами визуализация так называемых сизигий, «связок», пришедших в натурфилософию XII века благодаря Эриугене, который перевел с греческого «О природе человека» святого Григория Нисского. Гильом Коншский пользовался этими «связками» вполне активно371. Гонорий не преминул описать «общеизвестные» качества стихий и в специальном разделе своего парафраза. Нашлось место и для обсуждения различных типов и названий души372. Но мы не найдем души мира и даже не можем быть уверены, несмотря на хронологическую близость рукописи, что красноречивая миниатюра, фактически возводящая столь спорный образ в ранг космологического принципа, принадлежит авторскому замыслу373.

Чтобы остаться в рамках ортодоксии и не ставить знак равенства между нехристианским по происхождению понятием мировой души и одним из лиц Троицы, Бернард Сильвестр и Алан Лилльский отдали спорную территорию разного рода «гениям». В «Космографии» это проводники идей и жизненной силы: верховный Разум (Noys, у Бернарда женский персонаж, хотя греческое слово – мужского рода), Мир, Энделихия, Природа (Natura), Имармене, Физис, Урания. Разум поручает Природе создать человека, и той приходится отправляться на поиски Урании. Вместе с ней, повелительницей звезд, она пересекает все небесные сферы, чтобы в загадочном Гранусионе обрести Физис с двумя ее дочерьми, Теорией и Практикой. Собранный после долгих странствий творческий коллектив под присмотром Разума, вновь явившегося на сцену с речью о достоинстве человека, творит наконец Микрокосмос, венчая тем самым творение.

Таков литературный миф Бернарда, рассказ о событиях, вдохновленный космогоническим мифом «Тимея». Но наряду с рассказом о событиях, наряду с фабулой перед читателем предстает и настоящая картина космоса и человека, миров большого и малого. Для этого поэт прибегает к энциклопедическим перечислениям земель, рек, растений, рыб, включая тех, что можно было, видимо, купить на рынке в родном для Бернарда Туре. Таков его «зверинец», где каждое животное наделено каким-то «украшением» вроде хвоста, рогов, клыков. Таково, во второй книге, подробное описание работы человеческого тела, такое же точное, как у салернских медиков его поколения. Этот гимн человеческому телу, более лаконичный,