Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

Такова диалектика парадокса, многое объясняющая и в творчестве, и в мировоззрении Бернарда Сильвестра. И он не один среди своих современников и последователей346. Сознательно заданная амбивалентность его «Космографии» уже заметна в работе над авторитетным античным текстом. Нанизывая integumentum на involucrum, quia на id est, quasi на vel, но всегда внимательный к звукописи, к тому, как прозвучит весь пассаж, он создает что-то вроде системы звуковой аргументации. Ведь именно в звучании, точнее, в совместном звучании разрозненных образов поэзия становится поистине интеллектуальным дискурсом, аргументом в споре. Тогда она способна конкурировать с философией в создании картины мира.

Расшифровывая мифы, пользуясь инструментарием grammaticus, то есть, переводя на сегодняшний язык, «литературоведа», шартрский грамматик и поэт обнажал не просто диалектику мифа, не просто литературные особенности авторитетного текста. Перед глазами читателя, как он верил, вставала сама истина. Многозначность и противоречивость мифов, различные способы их истолкования – предмет не беспокойства, а радости для комментатора, его хлеб насущный. Так Гильом Коншский трактует миф об Орфее в «Утешении философией» (3, ст. 12): «Стоит беспокоиться не о множественности изложений, это повод порадоваться, но о противоречиях, если таковые в изложении встретятся»347. Более того, создавая собственные сочинения, иные авторы уже заявляли их многозначность, как бы закладывали в них амбивалентность. В этом не стесняясь признается, например, Алан Лилльский в начале своего «Антиклавдиана»348. Сочинение это весьма витиевато, отделить в нем «мораль» от «аллегории» было непросто уже первым комментаторам, в чем один из них и признается349.

Данте первым открыто указал на необходимость читать «Комедию» на нескольких смысловых уровнях, словно Священное Писание350. Но и задолго до него стиль и структура «Космографии», главного произведения Бернарда Сильвестра, предполагали медитативное чтение и готовность видеть в одной синтагме несколько смыслов. Вряд ли новая читающая и пишущая элита не отдавала себе отчета в том, что библейская экзегеза была не чем иным, как таким же откровением сокровенного351. Но, во-первых, авторитетность комментируемого текста оставалась несопоставимой, во-вторых, конкретные приемы этой работы и ее общемировоззренческая «юрисдикция» тоже оставались предметом серьезных дискуссий между магистрами, целыми школами и духовными властями. Однако и библейская экзегеза была далека от строгости.

Космология в поэзии

Шартрцам трудно было преодолеть пропасть между разными уровнями реальности в рамках философского трактата, даже диалогического и, следовательно, относительно амбивалентного, открытого по содержанию, как «Драгматикон». Не в последнюю очередь это связано с самой сложностью библейского «по образу Нашему, по подобию Нашему» (Быт. 1, 26) – одновременно основы христианской антропологии и ее неразрешимой апории. Отцы и схоласты верили, что каждый человек становился человеком со всеми своими индивидуальными характеристиками в тот момент, когда обретал этот самый «образ Бога», imago Dei352. Верили примерно так же свято, как сегодня верят в генетику, гороскопы, бесконечность вселенной и рекомендации психотерапевта.

Божественность человека и его связь с мирозданием христианин XII века мог осмыслить не только в Писании, но и в «Тимее», последнем диалоге Платона. Правда, доступный до Марсилио Фичино латинский «Тимей» в переводе и комментарии Халкидия (конец III века) был лишен своей второй части, после 58В, где начинается рассказ «с другой точки зрения» и повествуется о микрокосмосе, человеке. Этот комментарий, по сути энциклопедический трактат, подаривший Средневековью «христианского Платона»353, считался необходимым подспорьем для чтения платоновского диалога на протяжении всего Средневековья. Его значение для средневековой космологии столь же велико, как наследие Боэция, Макробия и Марциана Капеллы, хотя оценено по достоинству недавно354. По-настоящему включить драму человека – его Падение и его Спасение – в драму мира могла только литература, основанная на библейском рассказе, в особенности поэзия, как на латыни, так и на новых языках355. Она же, будучи по определению иносказанием, могла уберечь от обвинения в ереси: изгонять, арестовывать и вообще серьезно наказывать за стихи стали намного позже, в Новейшее время.

Что для Шартра значила поэзия? Чтобы ответить на этот вопрос, для начала следует назвать бытовавшие в то время формы поэтического творчества, Шартру не интересные: стихотворения на случай, любовная, литургическая, агиографическая, мифологическая, историческая поэзия. Для Бернарда Сильвестра и для идущего за ним Алана Лилльского поэзия не цель, а средство, специфическая философская спекуляция, подкрепленная поэтической интуицией356.

Шартрский поэт – в первую очередь мыслитель, пытающийся постичь вселенную и место в ней человека, но мыслитель, которому для выражения смысла нужен метр. Именно поэзия позволяла ему вывести любой рассказ, будь то миф или Книга Бытия, Эвридика или Рахиль, в особое временно́е пространство, непонятно где начавшееся и непонятно где заканчивающееся. А можно было и вовсе уместить его во сне, как делает Аланов «Плач Природы». Мало ли что может присниться, подумает средневековый читатель – литературное сновидение давало особую свободу мысли. То есть, говоря на языке Бахтина и Гуревича, некоторые шартрцы сознательно придавали своим трудам специфический хронотоп. Но не будем сбрасывать со счетов прописную истину: и библейская экзегеза, воплощенная в литургии, в рутинном богослужении, сделала возможным прочтение священной истории, выходящее за рамки обыденного, бегущего времени. Шартрцы к такой вневременной экзегезе прибавили многое из античной классики, а заодно и само мироздание.

Эта временна́я неопределенность, которую мы резонно можем оценить именно как поэтическую, и есть то, что отличает поэтический подход к космологии от подхода прозаического, строго философского. Поэтическая интуиция оперирует такими нюансами, которые не то чтобы недоступны философу по определению, но не соответствуют жанру, стилю мышления. Поэтому Алан Лилльский, например, строит дискурс совершенно по-разному, с одной стороны, в «Плаче Природы» и «Антиклавдиане», поэмах, связанных общим замыслом, с другой – в своих проповедях и суммах, за которые он стяжал почетное прозвище всезнайки, Doctor universalis. И поэтому же, скажем, Жильсон, философ вполне чувствительный к поэзии, невысоко оценивал «Космографию» Бернарда Сильвестра, «не лишенную в некоторых пассажах красоты», но не идущую, как он считал, ни в какое сравнение с Данте357. Соглашаясь с принципиальной несравнимостью «Комедии» с чем бы то ни было, следует все же воздать должное и «Космографии»: ее картина мира, даже на фоне всего Ренессанса XII века, явление непреходящего значения.

В дискурсивной аргументации такие литературные персонажи, как действующие у Бернарда Сильвестра Гении, Имармене, Разумы и Энделихии, не могут путешествовать, жестикулировать, выражать радость или печаль, сомневаться или жаловаться. Для философии такое «поведение» категорий – абсурд, в равной мере и в XII веке, и сегодня: категории не могут вообще «себя вести», они – пребывают. Божественный Разум, персонаж, которого мы встретим у Бернарда Сильвестра, никогда не грешит против осанки, он величаво появляется, благосклонно внимает, соглашается, повелевает, отпускает. Но Природа по меньшей мере склонна к жалобе, нуждается в помощи, разыскивает, немеет от восторга, сомневается. У Алана же, а вслед за ним у Иоанна Овильского, веком позже в «Романе о Розе», она непрестанно плачет, и сам плач ее дает авторам повод взяться за труд и поразмышлять поэтически над устройством вселенной.

Невозможно себе представить, чтобы природа заплакала у Гильома Коншского или у Теодориха Шартрского, не плачет она и в «Тимее», не говоря уже о Книге Бытия. В Библии вообще очень много сведений о природе, много того, что мы сегодня назовем эмпирикой. Но она, согласимся, никогда не выступает самостоятельной силой ни в Ветхом, ни в Новом Завете. В рамках Шартрской школы мы находим совершенно разный подход к мирозданию и его литературному истолкованию. И эмоциональность Природы здесь играет немаловажную роль.

Не в Шартре изобрели литературный плач. Точно