Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

реже certamen, contentio, causa, pugna, quaerimonia. В них использовались различные стихотворные размеры, иногда рифмованные, иногда нет. Известны и прозаические прения. В современной среднелатинской филологии иногда используется без перевода немецкий термин Streitgedicht, «стихотворный спор», предложенный около ста лет назад в отнюдь не устаревшей диссертации Ганса Вальтера512.

Участниками прений оказывались зима и лето, по смыслу близкие к ним старость и юность, вино и пиво, вино и вода, цветы, пороки и добродетели, юридические казусы, поэты, острословы, душа и тело, Церковь и Синагога, масленица и пост, персонифицированные абстракции. Масштабные сюжеты могли дробиться: например, из темы «вина и воды» вышли «Прение пьющего с его не слишком глубоким бокалом» и «Битва вин», в котором Анри д’Андели, уже на старофранцузском, представил соревнование между винодельческими регионами Европы: выиграл Кипр513. Из темы «души и тела» возникли вариации «сердце против тела», где тело жалуется на неудобства, причиняемые ему неразделенной любовью, и «человек и смерть», где предметом спора становятся то душа, то несправедливость смерти. Осмелюсь предположить, что Гильом из Сен-Тьерри взялся за тему души и тела среди прочего и для того, чтобы оспорить обычное для христианина, и не только для аскета, противоречие между телом и душой. Известно, какое влияние этот сюжет оказал на формирование макабра и «культа» смерти в позднее Средневековье, а «спор живых и мертвых» (итал. contrasto) стал даже отдельным иконографическим сюжетом, встречавшимся и в церковной, и в светской живописи514.

Из латинской словесности подобные баталии перекочевали и в национальные литературы, например в романские «тенцоны». Описываемые в таких сочинениях баталии могли оставаться устными, но могли выливаться и в реальные сражения. Отсюда терминологическая широта внутри жанра, от мирного «прения» до «битвы», причем одно и то же стихотворение, малое и большое, могло получать различные обозначения. Прения бывали масштабными произведениями: под пером большого мастера, Хильдеберта Лаварденского, около 1100 года, спор души с телом обрел автобиографические коннотации и превратился в серьезное философско-поэтическое исследование515. В то же время полноценный, видимо, позднеантичный спор Черноты (nigredo) и Белизны (albedo) о правах на сороку, с участием самой Природы и с гордым названием «Словопрение о сороке», De pica dialogismus, уложился в три дистиха516.

Средневековое прение совмещало высокое и низкое, комическое и серьезное, за что его любили ваганты517. «Прение пива и вина» времен Фридриха Барбароссы начинается с настоящего литературного манифеста:

Я с шутливым смешаю важное,

не наскучить чтоб сердцу каждому518.

Кроме того, оно было немыслимо без наднациональных, архетипических, фольклорных сюжетов. Наконец, оно оказывалось генетически связано с античной басней, эклогой, драмой, сатирой, риторикой, от которых унаследовало и способность обсуждать вполне серьезные этические вопросы в диалогической форме, с ее слабо выраженной догматичностью.

Каролингские поэты, кажется, возродили прение, а расцвета оно достигло как раз в XII–XIII веках. Попробую в общих чертах определить психологические основания бытования этого жанра. Если литература Нового времени человеческие эмоции и переживания прятала внутри героя, заставляя его либо рассказывать о них, либо проявлять их в поступках, то литература древняя вполне осознанно выводила их наружу, превращая в аллегории, персонификации, попросту «действующие лица». И в этом Средневековье, через римлян, – наследник греков. Античные басни, часто строившиеся на состязании и споре, собирались и читались, трансформировались, обрастали подробностями, использовались в новых литературных контекстах. Эклога, например, полюбилась придворным поэтам Карла Великого, неслучайно Алкуиново «Прение зимы и лета» называется в рукописях conflictus519. В эпической латинской поэме «Вальтарий», написанной, видимо, в середине IX века, третьим поколением Каролингского возрождения по мотивам германского фольклора, каждая битва предваряется словесной перепалкой или, во всяком случае, объяснением520.

Вряд ли прения писались для сценического представления, но определенно – для рецитации, возможно, на несколько голосов. Их полемический накал находит параллели и в схоластических диспутах, и в проповеди, опирающейся на exemplum, и в религиозной полемике против еретиков, иудеев и – в меньшей степени – мусульман. И еще одна важная черта объединяет прения, черта, за которой стоит и особенность психологии читающей и слушающей публики: это всегда спор о власти, о том, кто здесь главный. Роза смеется над фиалкой, viola, за то, что она маленького роста, ее «насилуют», violaris, топчут ногами свиньи, в то время как сама «царица цветов» украшает опочивальни королей, а, следовательно, фиалка должна ей подчиняться. Когда спор между Овцой и Холстом о сравнительных достоинствах шерсти и ткани выходит на уровень богословских догматов и даже мистики, Овца требует суда не аббата или короля, но понтифика, Холст же, склонный к компромиссу, соглашается на архиепископа521.

В «Беседе Смерти с Человеком», завершая разговор, Смерть обещает своему визави быть справедливой ко всем, включая грешных государей. Отсюда уравнительная, по-своему демократическая тенденция в теме Пляски смерти. В одной французской рукописи XIII столетия дошло прение Смерти с Королем522. И живая природа, и абстракции подчиняются в известных нам состязаниях вполне человеческой оптике и логике. Эта логика и делает понятными не только общий смысл и детали «Чрева», но и популярность прений в литературе XII–XIII веков. При всей банальности такого объяснения подчеркну, что словесность отразила общеисторическую ситуацию: Запад стал ареной глубочайших политических трансформаций практически во всех странах, а подобные преобразования никогда не проходят без конфликтов в литературной коммуникации.

«Чрево», несомненно, в большой степени сатира на власть. Пир и связанное с ним расточительство, вообще совместная трапеза и даже прозаическое поглощение еды – аспекты власти и властных отношений, вовсе не только в Средние века. «Было бы полезно, – пишет Элиас Канетти, – бросить взгляд на принимающих пищу вообще, независимо от их ранга. Неоспоримо определенное уважение по отношению друг к другу среди тех, кто ест вместе. Оно выражается прежде всего в том, что они делят пищу. Лежащее на общем блюде принадлежит им всем. Каждый берет часть себе, каждый видит, что и другие взяли. Все стараются быть справедливыми, никто не берет себе слишком много. Самая сильная связь между едоками возникает, когда они едят от одного – одного животного, одного тела, которое они знали живым и единым, или от одного каравая хлеба. Но ощущение легкой праздничности, царящее среди них, только этим не объяснить; их взаимное уважение означает также, что они не будут есть друг друга»523.

В таком – политическом – ключе воспринималась в XII–XIII веках и история о восстании членов тела против желудка. Об этом говорит, например, комментарий Салимбене, включившего под 1250 годом другую поэтическую обработку этого сюжета в свою «Хронику»: «Хорошо описал жизнь прелата и подданных магистр Филипп канцлер Парижский, используя в качестве метафоры члены тела»524. Хотя в этой версии, в отличие от нашей, слово для жалобы дается нескольким членам, и по форме она напоминает секвенции, а не элегию, общий смысл остается тот же: восстание массы против зарвавшегося тирана. Но если «Чрево» не выходит за рамки фабулы, и когда наступают мир и согласие, поэт завершает повествование, то в секвенции, приписанной Петру Канцлеру, концовка подсказывает, как именно понимать прочитанное:

Так государство рушится,

Когда казны лишается,

И так без службы каждого

Единства нет вселенского525.

Мир нашей поэмы, место действия – исключительно человеческое тело. Когда язык ровно в середине поэмы заявляет, что «жить мы, однако, должны по уму своему, не по чреву» (ст. 89), эти слова относятся не только к дискурсу власти. Это и размышление собственно о механике тела, о природе человека, о его достоинстве, призвании и ответственности перед лицом Творца. Можно предполагать, что анонимный поэт был в какой-то мере