Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

он же первый епископ Афин, он же просветитель Лютеции (нынешнего Парижа), посланный папой Климентом и обезглавленный на «Горе мучеников», Монмартре. Об этом на века и обстоятельно поведал в прозе и в поэзии предшественник Сугерия, аббат Хильдуин770. На сомнение почему-то решился Абеляр, причем публично и живя в Сен-Дени. Описав свой конфликт с монахами как одно из своих бедствий, вряд ли он кому-то доказал что-то кроме несносности собственного характера771. Это было в 1121 году, незадолго до вступления в должность Сугерия.

Сугерий, безусловно, читал «Ареопагитики», поэтому резонно видеть в его настойчивых сравнениях иерархии земной с иерархией небесной какое-то влияние «Небесной иерархии» и «Церковной иерархии», входивших в этот корпус. Однако такая ареопагитическая ангелология, возможно благодаря акценту на иерархии, пользовалась большей популярностью среди каноников и епископов, григорианская же традиция – среди монахов. Сугерий оказался посередине, чем-то вроде связующего звена, потому что он не без оснований считал свое аббатство устоем трона во вполне прямом смысле слова772. Его уважение к архиепископам и епископам могло быть искренним, потому что он сам был царедворцем и политиком. Но как раз он имел все основания, чтобы, разговаривая на равных с церковной элитой, внушать ей те представления о соотношении земного и небесного царств, которые у него лично сложились из чтения не самых простых для усвоения сочинений Псевдо-Дионисия.

Некоторые места у Сугерия свидетельствуют, что он не чужд метафизике света, изложенное в «Ареопагитиках». Значит ли это, что он и воплотил эти свои знания в новом архитектурном стиле? Как ни соблазнительно это утверждать, особенно вслед за авторитетными соображениями Панофского, вряд ли вопрос можно считать решенным. Более того, Панофский тоже не возводил все эти связи в догму, удобную для применения и потому подхваченную историками773. Поиск сходств между высказанной на письме мыслью Сугерия и, например, устройством венца капелл и применением оживы в хоре базилики, вряд ли может выходить за рамки интересных гипотез. Это, однако, не значит, что мы не имеем права искать.

Попробуем проанализировать одно конкретное место у Сугерия, важное для понимания одновременно его эстетических воззрений и того стиля, которым он эти воззрения передает.

Когда из любви к красоте Божьего дома многоцветный блеск камней иной раз отвлекает меня от обычных забот, а благочестивое размышление, переводя от материального к нематериальному, убеждает обратиться ко множеству святых добродетелей, мне чудится, что я вижу себя пребывающим в области далекой от земной сферы, лежащей вне праха земли и вне чистоты неба, и что по дару Божьему я могу анагогически перенестись из низкой нашей юдоли в высшую774.

Перед нами высококачественный, продуманный латинский период квадратной структуры. Она зиждется на четырех глаголах: отвлекает, убеждает, пребывающим (неопределенная форма demorari), вознестись. Первые два рифмующихся глагола стоят в личной форме, вторые – в инфинитиве. Между ними сконцентрированы четыре осмысленные ситуации, складывающиеся в единое сообщение. Любовь к красоте дома Божьего, навеянная псалмом, настолько важна была для Сугерия, что братия использовала это место в энциклике, возвещавшей о его кончине775. Но идет ли речь о небесных чертогах, о вселенской Церкви или о монастырской церкви, вверенной заботам автора? Современники одновременно знали отличия и сознательно их сводили воедино776.

Любовь к красоте заставляет Сугерия иногда созерцать блистающие каменья алтаря, а те воплощают в себе sanctarum diversitas virtutum. В этих последних, если переводить буквально, можно видеть «множество святых добродетелей», а можно различные свойства, приписывавшиеся камням уже в Библии. Эта символическая экзегеза была известна и в Северной Франции по лапидарию Марбода Реннского, написанному на рубеже XI–XII веков777. Оправданно ли отделять одно от другого? Созерцание алтарного убранства подготавливает аббата к honesta meditatio, то есть к размышлению о чем-то «честном», «достойном», «славном», о чем-то истинно великом, божественном. Этот процесс перехода от видимого к невидимому передается дважды возникающим в одной фразе глаголом transferre, в первой половине деепричастием, во второй – пассивным инфинитивом. Второе использование раскрывает первое. В конце фразы автор утверждает, что видит себя «анагогически перенесенным», то есть вознесенным в горние, физически невидимые выси. От драгоценных камней – к экстазу. Такой ход мысли подтверждается порядком слов, но он мог быть навеян и конкретным местом из Псевдо-Дионисия в переводе Эриугены: в соцветии камней можно искать путь восхождения к небесным прообразам778.

Насколько этот настрой оригинален?

Сугерий читал «Ареопагитики» не в одиночку. Его время – очередной после Каролингского возрождения, очень важный виток в истории рецепции этих текстов на латинском Западе. И главным очагом в этом деле стало как раз в те годы августинское аббатство Святого Виктора под Парижем, основанное Людовиком VI в 1108 году и уже в 1113‑м возведенное в ранг королевского. В 1115–1141 годах здесь писал и преподавал Гуго Сен-Викторский. Этот относительно мало проживший, но плодовитый и очень влиятельный педагог и богослов энциклопедического склада продолжил дело Гильома из Шампо, основателя Сен-Викторской школы, которая, не будучи еще университетом, но открытая клиру и миру, повлияла фактически на все направления ренессанса XII столетия. Гильдуин, аббат Сен-Виктора, входил в окружение обоих королей Людовиков и принял предсмертную исповедь у Людовика VI – дело государственной важности. Писцы обоих монастырей участвовали в королевском делопроизводстве. Оба аббата доверяли друг другу.

Значит ли это, что развитая лично Гуго Сен-Викторским рефлексия над «Ареопагитиками» и метафизикой света могла оказать влияние на аббата Сен-Дени, скорее историка, чем богослова?779 Интерес Гуго к мистическому богословию «Ареопагитик» вовсе не оторван от грешной земли, и уже в этом мировоззрение сен-викторского богоискателя сродни умственному настрою Сугерия, большого начальника, не чуждого, однако, и созерцания. Более того, именно Гуго уже в 1120‑х годах поместил зодчество, architectura, в число «искусств», вместе с семью механическими и семью свободными. Впервые оно нашло свое место в дидактических планах Средневековья, и популярность «Дидаскаликона» в XII веке закрепила это новое значение зодчества в структуре знаний, ведущих к Спасению780.

Не аббат, но каноник и педагог, Гуго огромное внимание уделял церковной жизни, ее ритмам, форме и смыслу богослужения. Может быть, не совсем случайно именно с освящения церкви Гуго начинает изложение обрядов в своем главном сочинении, «О таинствах христианской веры». Потому что в освящении, говорит он, исполняются все остальные таинства781. Сугерий не только мог читать именно это напрямую его касающееся сочинение знаменитого магистра, но и точно бы согласился с этой конкретной мыслью. Это явствует из «Освящения». Викторинцы много рассуждали о различных архитектурных моделях христианской церкви, как постройки и как объединения людей общим культом. Они писали о ковчеге Завета, о Ноевом ковчеге, о Граде, судне, храме. «Как ни назови, все это – дом Божий» – этими словами из «Ноева ковчега» Гуго Сен-Викторского можно резюмировать многосторонний интерес викторинцев к архитектуре в рамках их богословия и их эстетики782. Поэтому резонно искать отголоски именно такой архитектурно окрашенной экклезиологии престижной соседней школы в представлениях нашего аббата о церковном пространстве783.

Масштабный комментарий Гуго на «Небесную иерархию», созданный в 1120‑х годах, стал поворотным в рецепции «Ареопагитик»784. До тех пор их знали единицы. Уже в XII веке изложение Гуго читали не только ради Дионисия. В нем выделяли пространные экскурсы, далеко выходившие за рамки комментируемого текста, но важные для формирования у читателей символической картины мира785. Именно Сен-Викторская школа вывела Дионисия Ареопагита на уровень одного из важнейших авторитетов древнего богословия786. Таковым он и оставался до ХX века, но современная наука вынужденно присовокупила к имени иторически честную, но обидно звучащую приставку «псевдо-». Для Сугерия