Храм войны. Люди и их идеи, сделавшие возможным российское вторжение в Украину - Илья Геннадиевич Венявкин

в Генштабе — лишь способ быть ближе к своей пастве. Но в действительности он вряд ли избежал очарования военной романтики и армейского мачизма. Друживший с ним когда-то церковный журналист Сергей Чапнин вспоминал, как Васильев пригласил его отпраздновать свой день рождения во Власихе: «Да ты просто должен приехать! Начнем прямо на полигоне, командир дал добро на стрельбу из крупнокалиберного пулемета! Ты представляешь? <…> Это твой единственный в жизни шанс!» Чапнин не поехал, ему священник, взявший в руки оружие, казался оксюмороном.

Васильев не был единственным священником, получившим боевую подготовку. В 1998 году епископ Игнатий (Пологрудов) совершил переход на подлодке из Баренцева моря на Камчатку. Священник центрального парашютного клуба Савва Щербина к 2010 году 451 раз прыгнул с парашютом. Даже будущий патриарх Кирилл в 2005 году рассказал о своем армейском опыте: «Я старался поддержать [офицеров] духовно, но всякий раз, когда я к ним обращался, чувствовал, что чего-то не хватает. <…> Сказал командиру полка, что до тех пор, пока я сам не испытаю их нагрузок, не буду к ним обращаться, не имею морального права этого делать. Потом много часов провел на тренажерах, обучался технике. Получил разрешение главнокомандующего ВВС России на полет. Два раза управлял истребителем».

В январе 2007 года Васильев вместе с разведывательной ротой прыгал с парашютом на учениях, посвященных 65-й годовщине начала Вяземской воздушно-десантной операции. У парашюта перехлестнуло стропы. Священнику чудом удалось раскрутить парашют и приземлиться на полураскрытом куполе. «Сгруппировался, приземлился на ноги, — рассказывал Васильев в госпитале. — На мне были отличные ботинки. „Пиндосовские“, из Боснии привез. Но все равно при приземлении услышал хруст — сломался позвонок». Прыжок стал одиннадцатым и последним в его пасторской карьере. За проявленную отвагу Владимир Путин наградил Васильева орденом Мужества.

Военный священник

8 мая 2006 года Путин встретился в Кремле с ветеранами Великой Отечественной войны. Ветераны благодарили его за то, что День Победы наконец-то начали отмечать достойно, и призывали восстановить былое могущество и процветание России. Речь зашла и про священников в армии. Привычно имитируя демократизм, Путин сказал: «Что касается религиозных убеждений, государство никому из своих граждан, в том числе и гражданам, которые носят военную форму, не должно навязывать никаких убеждений, в том числе религиозных. В то же время государство должно обеспечить условия для отправления религиозных культов тем, кто хочет это делать».

Это означало, что митрополит Кирилл добился своей цели: под видом соблюдения конституционных прав на свободу вероисповедания в армии должна была появиться официальная должность полковых священников. То, что другие конфессии будут представлены только номинально, в РПЦ почти и не скрывали: «Вопреки расхожему мнению о многоконфессиональности России у нас намного больше половины населения православные, а это значит, что страна у нас по международным нормам должна считаться моноконфессиональной», — объяснял заместитель председателя синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными силами генерал-майор Шаталов.

РПЦ все нулевые годы занималась развитием идеи военного духовенства. Главной задачей церкви было сделать так, чтобы священники не просто по своей воле окормляли военных, а стали официальными служащими — с должностями и зарплатой. Руководил этим процессом Дмитрий Смирнов, которого еще в 2001 году назначили главой отдела Московского патриархата по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными учреждениями. В январе 2005 года Смирнов провел сразу два важных мероприятия: рождественские чтения «Армия и Церковь: соработничество во имя жизни», где встретились высшее духовенство и генералы из Военной академии Генштаба, и сборы во Власихе для священников, работавших среди военных. На этих встречах Смирнов и приглашенные им спикеры заявили глобальную идеологическую рамку, в которой должно было развиваться армейское духовенство.

Дмитрий Смирнов обращался к генералам из Генштаба: «Беда это наша или счастье <…>, но каждый нормальный, психически здоровый русский человек имеет имперское сознание. <…> Любой русский человек не может органично принять существование парламента».

«Со стороны западных стран во главе с Соединенными Штатами Америки происходит целенаправленное стимулирование деструктивных явлений религиозной жизни. <…> [Их] стремление к построению однополярного мира <…> невозможно без ослабления России путем ее разделения на три части: европейскую, сибирскую и дальневосточную республики», — отвечал полковник Васильев из Главного управления воспитательной работы.

«Нам придется найти цивилизованный способ объяснить всем, что у нас есть не только ядерная кнопка, но и палец, способный нажать эту кнопку», — убеждал военных священников телеведущий Михаил Леонтьев.

«Мы как апостолы две тысячи лет назад. Нас мало, а перед нами лежит языческий мир, ведь Христос потерпел фиаско в современной Европе», — подводил итоги Смирнов.

Вместе этот набор идей сложился в конструкцию, которую исследователь Александр Верховский назвал «цивилизационным национализмом»: Россия — православная империя, призванная выполнить свою уникальную миссию — не дать враждебному Западу разрушить веру Христову. Военным в этой конструкции отводилась особая роль: противостояние с Западом оказывалось неизбежным, но у России было свое «сверхоружие» — армия, живущая по заветам Христа, «христолюбивое воинство». Кроме того, армия обладала ядерным оружием, созданным «под покровом преподобного Серафима Саровского». Так православные интеллектуалы переосмыслили историю создания советской ядерной бомбы в закрытом городе Саров, или Арзамас–16, основанном на месте разоренного большевиками Саровского монастыря.

Еще одним элементом, который придавал конструкции прочность, была советская героика, связанная с победой во Второй мировой войне. С середины 1990-х патриарх говорил о том, что победа не случилась бы без духовного возрождения России. В речи накануне 9 мая 1999 года он заявил, что Великая Отечественная война — это духовная битва, в которой «диавол боролся с Богом», а победа стала возможной, потому что она была не в силе, а в правде. С течением времени эта мысль трансформировалась в то, что советские защитники родины оказались почти приравнены к православным святым — и те и другие совершали подвиг за веру. «Я считаю, что являюсь военным священником в том числе и потому, что играл в игру „Зарница“, с детства был воспитан на примерах подвигов героев Великой Отечественной войны. <…> Идеология в данном случае вторична, а подвиг — первичен», — объяснял Васильев. А в другом интервью вспоминал пионеров-партизан Марата Казея и Валю Котика.

Несмотря на мощный публичный резонанс и поддержку Путина, указа о создании института полковых священников РПЦ пришлось ждать еще три года. В 2009 году его подписал выступавший тогда в роли президента Дмитрий Медведев. И почти сразу реформа снова забуксовала — выяснилось, что несмотря на формальное согласие, министр обороны Анатолий Сердюков не был готов мириться с ростом влияния РПЦ у себя в ведомстве. Больше всего трудностей вызвал вопрос, кто должен назначать и утверждать военных священников: Сердюков хотел, чтобы этим занимались его люди, патриархия — чтобы ее.

Осенью 2010 года конфликт перешел в открытую