Богословие истории как наука. Опыт исследования - Михаил Легеев

и даже позднее, вплоть до исполнения прп. Максимом Исповедником в VII веке той задачи, которую несвоевременно и непосильно взвалил на себя Ориген – примирить логику истории и свободу человека. Фигуры Тертуллиана, Климента Александрийского и Оригена в этом процессе равномасштабны, хотя наша оценка их церковной деятельности и различна. Позднейшая коррекция крайностей их взглядов со стороны свщмч. Мефодия Патарского, последнего не только крупного представителя малоазийского богословия, но и вообще богословия эпохи Древней Церкви, затронет именно область свободы (Бога и человека) – ту область, которую, при осмыслении истории и вообще всякого взаимодействия Бога и человека, было жизненно необходимо сочетать и совместить с «онтологическим фактором», в конце концов научно обосновать это сочетание, при всей трудности (и даже невыполнимости для III века) этой задачи.

Глава 4. Святая Троица и история: осмысление истории в богословских системах Евагрия Понтийского (IV в.) и блаж. Августина Иппонского (V в.)

«В Тебе, Божие Слово, упокоеваемся мы, находясь дома… Ты – моё шествие»[520]

4.1. Введение

Если время Тертуллиана, Оригена и свщмч. Мефодия Патарского представляет собой время формирования контуров богословия, как догматического, так и аскетического[521], и, соответственно, даёт для богословия истории самые общие направления, перспективы, векторы научного развития, то эпоха IV–V веков затрагивает проблему богословского осмысления истории на новом уровне. Хотя здесь она уже не будет главным вопросом эпохи, однако займёт своё немаловажное место в историческом процессе вызревания церковного богословия. Именно проблема истории окажется в эпицентре внимания самых грандиозных попыток богословского синтеза этого времени.

Находясь «в тени» строго догматической проблематики (троической и христологической), богословие истории в это время оказывается скорее аскетическим направлением, пытаясь связать воедино мысль о Боге и о человеке. На этой грани и формируются богословские системы Евагрия Понтийского и блаж. Августина, в чём-то повторяя, а в ином далеко уходя от грандиозных построений своих предшественников – Оригена и Тертуллиана. Как и у последних, в основании взглядов Евагрия и блаж. Августина будет располагаться проблема взаимосвязи и взаимоотношения Бога, человека и истории[522]. Определённым богословским «фоном» для осмысления этой проблемы станет уже сформированный понятийный аппарат, различие которого на Западе и Востоке[523] повлияет, в том числе, на историософские подходы их представителей.

4.2. От «двух путей» к «двум градам»: от личной к кафоличной истории

Концепция «двух градов» представляет собой закономерное развитие и продолжение тематики «двух путей» у мужей апостольских и «двух векторов» у апологетов. До блаж. Августина её корни и зарождение можно встретить, например, у свщмч. Ипполита Римского[524].

Все вместе эти три идеи (двух путей, векторов и градов) представляют собой определённую закономерность развития христианского подхода к осмыслению истории. При всей их схожести, каждый из подходов представляет отдельный акцент мысли, связанный как с той или иной стадией развития богословской мысли в целом, так и с конкретной проблематикой своего времени. Эти акценты таковы:

1. Катехизическая проблематика начала духовного пути, духовного выбора человека (идея двух путей, с Богом и против Бога; Дидахе и др.).

2. Проблематика духовных процессов, протекающих в истории (идея двух векторов, ко Христу и от Христа; свв. Иустин Мученик и Ириней Лионский, Климент Александрийский и др.).

3. Проблематика целостности истории и эсхатологии (идея двух городов, живущих, соответственно, в Духе Святом и вне Духа; блаж. Августин Иппонский).

Динамика обозначенных подходов имеет несколько измерений внимания богословской мысли:

– Начала, середины и конца.

– Отдельного человека, социума, всецелого человечества (и, соответственно, кафолической Церкви).

– Отображения дел Отца, Сына и Святого Духа.

Все вместе они прообразуют и предосмысляют путь всецелой Церкви в истории.

Безусловно, значение блаж. Августина в этом ряду осмысления Церковью исторических процессов весьма существенно. Его мысль восходит от истории отдельного человека и социумов ко всецелой истории – к богословскому осмыслению судеб всего человечества и его духовного стержня – Церкви, «Града Божия»[525]. Подобно своим знаменитым предшественникам (Тертуллиану, Клименту, Оригену, св. Мефодию Патарскому) блаж. Августин не просто ищет смыслы истории, но пытается обнаружить и установить закономерную связь (или, скорее, целый комплекс связей) между жизнью Бога, человека и историей. Но его попытка представляет собой ещё больший масштаб и предельную концентрацию внимания на всецелой и кафолической Церкви[526], которая в его подходе к истории окончательно сменяет собой (и охватывает в себе) отдельного человека.

Сказанное не означает, что блаж. Августин игнорирует исторические процессы, протекающие в отдельном человеке и в социуме. Напротив, он утверждает необходимость как личной[527], так и социальной (общинной) истории[528] внутри истории кафолической Церкви. Но характер интеграции этих процессов, этих историй (личной, социально-общинной и кафоличной) у него таков, что кафоличное оказывается склонным не просто охватить в себе, но в определённом смысле и поглотить всякое частное проявление ипостасного бытия[529]. Так, «кафолический подход» блаж. Августина к истории свидетельствует одновременно как о силе, так и о слабости его позиции[530].

С другой стороны, для блаж. Августина принципиально важным оказывается связь Церкви и мира, их совместное движение в истории. Прежде всего, Церковь, Град Божий предстаёт в его изображении очевидным антиподом всего оторванного от Бога человечества, «града земного»[531]. В их взаимодействии и борьбе и протекает история («Оба они, как и с начала, всегда вместе… сообщили временам различный характер»[532]). История этих двух градов всегда параллельна и взаимозависима[533]. Эта видимая интеграция обоих градов[534] (при их, напротив, глубинном радикальном разделении и «несмешанности»[535]) делает историю непрерывным процессом «извлечения добра из зла»[536]. В этом плане блаж. Августин также выступает наследником предшествующих ему богословов, наметивших идею развития Предания и антипредания в качестве единого двунаправленного процесса, протекающего в истории[537].

Полагая «пределами его (Града Божия) … мир»[538], блаж. Августин завершает формирование святоотеческого норматива «параллельных» масштабов истории. Начиная с этого момента их можно полагать образцовыми для исследования любых исторических процессов. Эти масштабы таковы:

Иерархическое устроение истории, согласно блаж. Августину, соответствует иерархическому устроению самого творения и его отношений с Богом[539].

Но позиция блаж. Августина не ограничивается утверждением иерархичности всяких исторических процессов и их субъектов. Принцип иерархии и ориентация на вертикализм власти в устроении мира[540] возводится у него до понимания того, что в конце концов Бог как творец времени и истории[541] становится и преимущественным исполнителем истории[542]. Безусловно, вместе с