Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

В то время как Мишель была способна на насилие, Жан-Клод, со своей стороны, иногда пытался проявить нежную сторону. Не смейтесь.

16 декабря 1963 года (вероятно, в день рождения Мишель) он написал:

«После нашего вчерашнего разговора я действительно очень плохо себя чувствовал, до такой степени, что не смог пойти в университет сегодня утром…»

Действительно ли он в это верит? Жан-Клод, как известно, давно не учился в медицинском институте…

«Думаю, мы уже достаточно поссорились. […] Спасибо, что позволили мне увидеться с Жан-Кристофом на Рождество, позаботьтесь о нем и не стесняйтесь обращаться ко мне, если вам что-нибудь понадобится, а не к моему отцу. […] В любом случае, вы были очень красивы вчера, и я чувствовал то же самое, что и в первый день нашей встречи».

В наши дни много говорят о нарциссических извращенцах. Мой отец, несомненно, принадлежал к этой категории, но он был в олимпийской сборной по этой дисциплине. Подобное письмо можно расценить как очередную манипуляцию.

Как ни странно, я в это не верю. Наивно? Возможно. Но я думаю, что в такие моменты Жан-Клод искренен. Время от времени, между долгими приступами безумия, у него остаются проблески ясности ума, обрывки совести…

Эти проблески прозрения всегда беспокоят мою мать — я имею в виду, его чувства к ней. Но Мишель также является его главной жертвой. Она вынуждена неустанно терпеть колебания его измученной души.

Не прибегая к грубому психоанализу, ясно, что с Жан-Клодом что-то пошло не так уже на раннем этапе его жизни. Его способ любить превратился в сплошную ненависть и свирепость.

И снова я утверждаю, что здесь имеет место своего рода безответственность. Как будто возникла патология, не между Жан-Клодом и Мишель, а скорее между Жан-Клодом и любовью, которую он к ней испытывает. Неспособный любить иначе, как через насилие и жестокость, он больше не может постичь простоту доброжелательного чувства.

А я? Я тоже имею право на свой эмоциональный момент.

Ещё один отрывок из письма без указания даты:

«Большое спасибо за ваше письмо, вы даже не представляете, как я был рад получить весточку от Жан-Кристофа».

«Мне не терпится это увидеть. Если бы ты был так добр, позволь своей матери показать мне это; это бы очень подняло мне настроение».

А вот еще одна запись на шине, датированная июнем 1962 года:

«Пожалуйста, приходите ко мне к Жан-Кристофу как можно скорее. Даже в здравом уме я слишком убит горем».

Потом я сделаю все, что ты захочешь.

Помогите мне пережить это трудное время.

Я жду, когда ты оставишь меня одну, чтобы я могла немного отдохнуть и побыть с ребенком.

Можно было бы почти растрогаться. Давайте продолжим со скрипками. Ноябрь 1964 года:

«Моя дорогая Мишель,

Как и каждую ночь, я не могу уснуть; я все время думаю о тебе…

Я никогда не страдал так сильно, как с тобой; я бы предпочел быть убитым. Честно говоря, у меня нет смелости…

Наконец, надень обратно обручальное кольцо, по крайней мере, пока я здесь, оно слишком болит.

В любом случае, можешь мне изменять, я тебя заранее прощаю, это лучшее доказательство моей любви, которое я могу тебе дать.

Спокойной ночи, моя любовь.

Я не знаю, как моя мать отреагировала на эти эмоциональные вспышки, но к тому времени она, несомненно, полностью оправилась от произошедшего. Она больше не хотела слышать о своем мучителе.

Примечание в письме заслуживает внимания:

«Хорошо заботьтесь о малыше и, самое главное, не говорите о мне плохо. Я думаю, это плохо и расстроит его; он уже слишком взрослый».

Как мило с вашей стороны, что вы обо мне подумали… Кстати, месяц спустя, когда приближалось Рождество, я написала вот эти несколько строк:

«Я хотела бы узнать, что нужно малышу и какие игрушки он просит (слово подчеркнуто). Не могли бы вы записать это для меня, и я куплю и доставлю их позже?»

С Рождеством.

P.S.: Расскажите мне о нем подробно; я не получаю никаких писем.

В то время Жан-Клод вряд ли стал бы что-либо у меня покупать: его снова заключили в тюрьму Ла-Санте на полтора месяца.

С юридической точки зрения, все эти письма, эти просьбы, эти постановления, эти противоречивые показания лишь доказывают незыблемую истину: мир права – я говорю не о правосудии – это непроходимые джунгли, в которых человек оказывается в плену, удерживаемый множеством упрямых лиан и крепких растений.

Годами моя семья жила в ритме этих записей, этих слушаний, этих выводов, набирая очки, выдерживая новые нападки, возвращаясь на арену…

Тем временем мое детство проходило в абсолютном спокойствии. Ни разу я не слышал о битве, бушевавшей над моей светлой головой. Метание монет друг в друга, бесконечные ожидания между слушаниями, уловки, нечестные методы и другие грязные трюки, неустанно используемые семьей Гранже — я ничего об этом не знал…

Возможно, Мишель и Андре следовало бы поговорить со мной, я не знаю, объяснить мне ситуацию, тщательно подбирая слова, потому что я всегда ходила по краю пропасти, точную природу которой я не знала, но чье непреодолимое притяжение чувствовала. Лучше всего молчать ребенку, чтобы дать волю его воображению.

Но в глубине души я думаю, что хорошо, что меня обошла стороной вся эта гниль. Ребенок подобен растению васаби, которое в Японии может нормально расти только в абсолютно чистой воде. В конечном счете, я без всяких претензий сравниваю себя с этим видом, который растет вдоль ручьев в прохладной, влажной почве, насыщенной кристально чистой водой и богатой гумусом.

Посмотрите: руки образуют барьер вокруг моего молодого ростка — это руки моей матери, моей бабушки, моей тети. Сжав пальцы, они отфильтровывают все примеси, загрязнения, которые могли бы достичь меня и помешать моему росту. Слава богу, что они есть…

36

Я дал слово Мишель и Андре; теперь моя очередь. Мне семь лет. Хотя у меня много друзей, я также одинокий мальчик, который любит играть в своем уголке, в тишине и в окружении любви бабушки. На самом деле, я не играю, я творю. Как только у меня появился хоть какой-то здравый смысл, я начал представлять, создавать, творить искусство.

Сначала лепка из глины. Я леплю фигурки из пластилина. Они получаются точными, детализированными и довольно реалистичными. Затем я перехожу к рисованию. Не к кривым маленьким фигуркам, как у большинства детей, нет, стилизованные эскизы, которые уже обладают, без ложной скромности, определенной выразительностью.