Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

Воспоминание: фильм Алена Рене «Ночь и туман» о нацистском геноциде еврейского народа. Торжественные слова, невыносимые образы… Я уже не помню, сколько мне было лет, когда я смотрел этот короткометражный фильм, но я никогда не смог забыть бульдозеры, сгребающие массы обнаженных трупов, человеческий жир, превращенный в мыло, лица, изуродованные голодом и ужасом… Могу сказать без преувеличения, что в тот день ужас пронзил меня насквозь, проник в самое мое существо. Тогда меня осенило: день, когда я напишу это, будет посвящен исключительно этой непостижимой тайне — тайне человеческой жестокости.

Мой отец мог бы стать одним из моих персонажей. Это одна из причин, почему я написал эту книгу. После разговора с Фредериком Бегбедером, когда этот проект только формировался в моей голове, я в основном думал, что эта история будет соответствовать остальной моей библиографии. Моих читателей не удивит интенсивность описанных ужасов. В каком-то смысле эта книга даже станет самой страшной из всех моих, поскольку всё в ней будет правдой.

Мой отец несколько раз попадал в больницу. Ближе к концу жизни (которая, впрочем, была недолгой) он едва мог стоять. Его находили на тротуаре или на лестнице, пьяным, психически больным или и тем, и другим одновременно. Вызывали скорую помощь. Иногда его ловили на «нарушении общественного порядка». Тогда вызывали полицию. Он проводил несколько дней в больнице Святой Анны или другом психиатрическом отделении, а после выписки снова оказывался в больнице.

Жан-Клод несколько раз попадал в тюрьму. Но опять же, обвинения были необоснованны. У меня нет подробностей о его судимости, но это были всего лишь мелкие махинации, грязные схемы. Моя мать рассказывала мне, что на момент их свадьбы он уже продавал поддельные медицинские справки призывникам, которые отказывались ехать в Алжир.

Спустя несколько лет после их расставания Мишель вызвали в полицейский участок, чтобы она дала показания не о морали, а о безнравственности. От нее требовали подтверждения хронической нечестности мужчины. Через приоткрытую дверь она мельком увидела его. На нем были наручники и гипс на ноге; должно быть, он снова упал, будучи пьяным.

Я представляю его, съёжившегося на скамейке. Выродившийся зверь. Прикованное цепями дикое животное. Я вижу его красивое лицо, где, несмотря на следы излишеств, всё ещё остаётся та зловещая привлекательность, которая когда-то притягивала девушек, как мёд мух. Но что-то болезненное шевелится глубоко в его зрачке.

Рискуя противоречить самому себе, я должен признать, что вижу в нем и бунтаря. Парня, который всю жизнь шел против течения, к лучшему и к худшему. Своего рода панк-бунтарь: черный костюм и струящаяся элегантность, сатанинская красота и пронзительный взгляд.

Восхищение? Конечно, нет. Но я признаю его последовательность. Он всегда следовал тому отвратительному пути, который сам для себя выбрал. Представьте себе монету – не золотую, а поддельную – с одной стороны, соблазнительный, магнетически притягательный дизайн; с другой – жестокость, эксплуатация, во всех мыслимых смыслах, слабостей других.

Жан-Клод никогда не был счастлив. Всю свою жизнь он пытался убежать от бремени собственного существования. Алкоголь, наркотики и злодеяния были его единственными способами спасения, потому что, на мой взгляд, преступление было для него способом вырваться из себя, убежать от темной бездны, которая его поглощала. Он насиловал, ранил и разрушал, чтобы лучше избежать собственных страданий.

В подростковом возрасте, а позже и во время учебы в университете, я был ярым интеллектуалом. Повзрослев, я отдалился от этого мира. По многим причинам, но вот одна из них: постоянно считая себя гениальными, великие умы часто в итоге вообще ничего не говорят. Фраза, которую я однажды случайно услышал и которую несколько раз включал в свои книги: «Он очень умный, но я менее глуп, чем он».

В этой связи я хочу отдать должное начальной сцене квебекского художественного фильма «Падение американской империи» Дени Аркана, которая граничит с возвышенным. В этой сцене молодой курьер Пьер-Поль объясняет своей девушке, что великие писатели, выдающиеся философы, политические лидеры — короче говоря, самые видные представители нашей мировой элиты — по большей части полные глупцы.

Эта сцена уморительна, но в то же время поразительно проницательна. Пьер-Поль упоминает, в произвольном порядке, Толстого, который запрещал своим крестьянам вакцинироваться, Достоевского, который проиграл в азартные игры меховую шубу своей жены, Жан-Поля Сартра, который восхвалял Пол Пота, Хемингуэя, который воображал себя боксером…

Короче говоря, он разоблачает малоизвестное явление: повседневную глупость интеллекта. Он показывает, сколько чепухи может породить даже высокоинтеллектуальный ум. Кстати, любой мог бы дополнить список Пьера-Поля.

Со своей стороны, я бы добавил к этому бредовый фанатизм интеллектуалов 1970-х годов по отношению к маоизму, скандальную статью Маргариты Дюрас «Возвышенная, непременно возвышенная Кристин В.», опубликованную 17 июля 1985 года в газете Libération, где она объясняет, что Кристин Вильмен не только должна быть виновна, но и имеет на это полное право. Или же восторженную поддержку целой частью нашей литературной элиты педофильных извращений Габриэля Мацнеффа.

Да, интеллектуалы могут говорить глупости — опасные глупости, потому что они блестяще аргументированы. Из-за запутанных рассуждений и презрительного снобизма, из-за убеждения в своей неподвластности спору, они превращаются в чудовищ безразличия, опасных фанатиков и, прежде всего, в полных идиотов.

Мы восхищаемся маркизом де Садом, погружаемся в творчество Жоржа Батая или обсуждаем Лотреамона. Интересные авторы, безусловно, даже гениальные — с этим я не буду спорить. Но мы никогда не должны забывать эту простую истину: жестокость, которую они возводят в ранг чего-то столь ужасного, должна оставаться на страницах печатных изданий. В реальной жизни подобные действия причиняют страдания. И точка. Просто спросите мою мать, что она об этом думает.

Что бы сказали Сад или Батай о моем отце? Без сомнения, он бы их заинтриговал, а может быть, даже соблазнил бы его неустанное стремление к злу. В любом случае, они бы внимательно наблюдали за ним сквозь прутья его клетки, за тем районом Сен-Манде, где он рыскал, как голодное животное, хищник в период течки…

В последние годы жизни, когда он едва мог стоять и топил свои печали в дешевом вине, Жан-Клод все еще жил в семейной квартире на улице Файдерб, вместе со своей матерью и младшим братом Эдуардом. По ночам — Мишелин рассказывала об этом Сильви — он просыпался и, заикаясь, шел в комнату матери, стоя на пороге.

- Я боюсь…

Я легко могу представить себе темное чистилище, окутывавшее его мучительный сон, лавкрафтовских существ, которые пришли его преследовать. Раскаяние за свои