Я рождён от дьявола - Жан-Кристоф Гранже

class="p1">Теперь я круглосуточно забочусь о внуке, и это яркая, волнующая радость, которая каждый день горит, словно благоухание. Но я тоже боюсь. Улицы нашего района больше не безопасны. Мы стали легкой мишенью, особенно учитывая наш распорядок дня. Поэтому каждый день после обеда я вожу Жан-Кристофа на небольшую площадь дальше по бульвару Сульт, к воротам Доре. Пока он играет в песочнице, я затаиваю дыхание. Я бросаю на него пристальные взгляды, наблюдаю за входными воротами, за тенью каждого дерева.

Однажды, сидя на своей обычной скамейке, одной из тех зеленых, волнообразных моделей, я вязала, не отрывая глаз от Жан-Кристофа. Внезапно, за каштаном, я увидела нелепую фигуру: человека в белом халате, со стетоскопом на шее. Я замерла: это был Жан-Клод, переживавший медицинский «кризис».

Собирается ли он забрать Жан-Кристофа? Ударить его? Причинить ему боль? Тихий голосок в глубине моего сознания твердит мне не двигаться. Я не должен провоцировать зверя. На одном колене Жан-Клод расстегивает пальто ребенка и, приложив раструб своего инструмента к его груди, просто осматривает его.

Наконец, он присоединяется ко мне и с задумчивым выражением лица говорит:

– Всё в порядке. Жан-Кристоф здоров.

Сумасшедший исчезает. Я бросаюсь к малышу и собираю лопату, ведро и грабли. На сегодня всё. Прогулка прервана. Рептилия может вернуться.

И так проходят дни. Мишель, возвращаясь домой с работы, подумала, что за ней следят. Я же, гуляя по магазинам, заметила необычную фигуру. Мы тоже стали жертвами слухов. В дверь звонят незнакомцы, якобы с благими намерениями, которые подслушали, как Жан-Клод в кафе хвастался каким-то дьявольским планом — похищением, нападением, местью…

Мы серьезно относимся к каждой новости. Иногда мы сообщаем в полицию, но угроза — это не преступление, слух — не доказательство. Чаще всего мы прячем Жан-Кристофа в других домах. У меня четверо братьев и сестер, все женаты, все добрые: все они — потенциальные убежища. Жан-Кристоф живет как беглец, переезжая из одного укрытия в другое, с одного адреса на другой.

Каждый раз, когда я оставляю его на попечении семьи, я наблюдаю за ним, с жгутом на шее. Ему скоро исполнится два года. О чём он думает? Что он понимает?

Я не учёный и не интеллектуал, но у меня есть убеждение: дети наделены шестым чувством. Они способны воспринимать невыразимые чувства, неосязаемые ощущения, возможно, даже частицы, природу которых мы ещё не знаем.

В младенчестве Жан-Кристоф был погружен в околоплодные воды, пропитанные болью. С самого рождения он развивался в атмосфере насилия и хаоса. Теперь он растет в атмосфере всеобщей паники. Несмотря на все наши усилия обеспечить ему нормальную жизнь, притвориться спокойным и беззаботным, чего на самом деле не существует, наши тихие разговоры, наши испуганные взгляды, наши полусловесные обмены репликами по-прежнему несут на себе отпечаток ужаса. Этот отпечаток продолжается. Ему невозможно выйти невредимым.

33

В 1964 году моя мать, бабушка и тетя предприняли экстренные юридические действия. Так больше продолжаться не могло. Этого негодяя нужно было стереть с лица земли — он представлял опасность для своей бывшей жены, для своего сына, для всех. Ходатайства. Показания. Судьи. Нам нужно было немедленно получить судебный запрет: моему отцу больше нельзя было приближаться ко мне.

У меня нет подробностей, но эта процедура завершилась в конце года. Его право на свидания с ребенком было отменено. Судьи даже распорядились полностью запретить любые контакты. Это было возвращение к миру, спокойствию, если не безмятежности… Отныне мой отец будет не более чем упущением. Невысказанной правдой. Табу.

Кстати, хочу сказать кое-что. Жан-Клод так сильно терроризировал мою семью, что мы забыли, кем он был на самом деле: неудачником, никем, поддерживаемым отцом, ни на что не годным, кроме как на пьянство и подделку рецептов. В общем, трагическим клоуном.

Я перечитываю этот отрывок из показаний моего дяди Жан-Луи от 20 мая 1964 года, касающихся визитов моего отца:

«В прошлом месяце он ушел, неосознанно надев мою куртку. В тот момент за мной пришел мой друг Филипп Бойер. Мы оба спустились вниз, чтобы найти его. Он был в кафе через дорогу, пил аперитив. Мы обменялись куртками; он выглядел взбешенным. Через полчаса мы увидели его на террасе в Сен-Манде, сидящим за столиком с напитком».

Итак, первым делом после визита ко мне (и после того, как в тот день он обжегся сигаретой) Жан-Клод решил пойти выпить в бар через дорогу. Через полчаса то же самое произошло в другом кафе. И так далее.

Посмотрите на него. Локти крепко упираются в стол, обеими руками он сжимает стакан, боясь, что тот может упасть (не так давно он порезал руку, когда стакан разбился между пальцами). У него лицо могильщика. В нем больше нет ничего живого, кроме желания причинять вред.

Её красота? С каждым днём она всё больше увядает. Безжизненные глаза, опухшие черты лица, усталое выражение. Зрачки сверкают яростью, но они мягкие, тусклые, притуплённые алкоголем.

Таким был и мой отец. Тряпичная кукла, которая, если бы не была такой страшной, была бы посмешищем. Бедняга, который ходил со стетоскопом на шее, клоун, который всегда надевал не ту куртку… Пьяница, которого часто приходилось провожать до машины, потому что он не мог стоять на ногах.

Я никогда не выносил пьяных людей. Вид пьяного мужчины никогда не вызывал у меня смеха. Наоборот, опьянение вызывает у меня невыносимое чувство дискомфорта. Что касается меня, то редкие случаи, когда я терял связь с реальностью, чрезмерно увлекаясь шампанским, наполняли меня стыдом. Я испытываю острое чувство вины при мысли о том, что запустил себя, что утратил всякое достоинство…

Это может показаться простым, но падение моего отца глубоко укоренилось во мне, сделав меня невосприимчивым к малейшему намеку на предательство. Я, всегда сопротивлявшийся любой власти, исключенный из каждой средней школы, никогда не терпеть офисную жизнь — что ж, когда дело доходит до личной жизни, у меня всегда был военный склад ума. Мой рабочий график похож на график матроса на вахте: встаю каждое утро в три часа, без исключения. Десять страниц написано ежедневно, иначе я чувствую, что день прошел неудачно.

Кого же мы благодарим? Спасибо, папа.

34

Иногда мои романы вызывают недопонимание. Некоторые воспринимают их как болезненное увлечение насилием, как пристрастие к жестокости. На самом деле всё наоборот. Мы всегда пишем о том, что нас беспокоит. Очевидно, искусство — это катарсис, способ превратить свои тревоги, свои навязчивые идеи в эстетический объект. Всегда