Роковые женщины: яд или нектар. Как страх перед женской свободой создал архетип femme fatale - Алиса Р. Кудашева

и полностью погрузилась в свои трагические поиски счастья. Она совершенно не заботилась о том, что творится на планете. Она хотела только красиво одеваться, вплетать цветы в волосы, смотреть на все мечтательным взглядом, петь и танцевать в объятиях любимого, который должен быть столь же романтичным, теплым и нежным мужчиной, который достаточно смел, чтобы оторваться от общины и прямо на людях танцевать с любимой женщиной» [88].

Асмахан снова стала ходить по вечеринкам к старым и новым знакомым, возвращалась домой поздно и этим раздражала брата Фуада. Однажды, когда она ночевала под звездами у пирамид, он выгнал сестру из дома, и следующую ночь Амаль провела на лестнице. После этого эпизода Асмахан какое-то время жила у друзей.

Критики стали писать, что пьет она больше мужчин, курит, сорит деньгами и заводит романы направо и налево. Многие говорили о ее неоспоримом магнетизме. Например, Эдвард Спирс, британский посланник в Сирии и Ливане писал:

«Для меня она была и всегда будет одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел. Ее глаза были огромными, зелеными – как море, которое нужно пересечь на пути к раю» [87].

Ее стремление к свободе трактовали как безрассудство. Однажды ее друг решил отправиться в морское путешествие, и она заявилась на пристань с чемоданом, чтобы отправиться вместе с ним:

– Ты с ума сошла? Что подумают все эти люди на борту? – воскликнул он.

– Разве я не свободная женщина? – возразила она.

– Не настолько, – ответил он [87].

В 1941 году вышел фильм «Победа юности» (Intisar al-Shabab). Асмахан и ее брат сыграли, можно сказать, самих себя – юных сирийцев, приехавших покорять Каир. В Египте картину приняли хорошо, а в Сирии нет: во время просмотра в какой-то момент друзский юноша выстрелил в появившееся на экране лицо Асмахан. Потрясенный и разгневанный Хассан дал Асмахан развод, и она стала свободной. По крайней мере, на бумаге.

Расставание было болезненным. Несмотря на то, что Хассан женился девять раз, все утверждали, что любил он только Асмахан. На прощание она сказала ему: «Да, я боролась с тобой за независимость и освобождение Сирии. Но я была создана для другого. Я предпочитаю то, что делает Фарид и Умм Кульсум. Искусство» [87].

После нашумевшего фильма кинокарьера Асмахан пошла в гору. Она получила предложения о сотрудничестве, переехала в отдельную квартиру – в первом небоскребе Каира «Иммобилия» на улице Шериф. Там жила вся египетская богема: знаменитые музыканты и кинозвезды. Очередной шаг к независимости, конечно, совсем не понравился семье певицы, которая привыкла за ней приглядывать. Все, что делала Асмахан, расценивалось как неподобающее для «достойной» женщины поведение. Брат утверждал, что Асмахан перестала быть похожа сама на себя, будто появился ее двойник. Она пыталась избавиться от тревоги и напряжения с помощью алкоголя, стала еще больше разбрасываться деньгами. Проводила ночи не дома. Брат бил ее, угрожал и считал своим долгом бороться с демоном, поселившимся в сестре.

В то же время музыкальная карьера Амаль шла в гору: композиторы пишут для нее прекрасные песни. В одном из более поздних фильмов под названием «Любовь и месть» (Gharam wa Intiqam) Асмахан исполнила песню «Я люблю», которая погружала слушателей – а больше даже слушательниц – в экстаз. Фатима Мернисси вспоминала, как ее тетя ловила на радиоволнах голос Асмахан, и все женщины, слушая песню из фильма, принимались двигаться под музыку, воображая, будто танцуют со своими любимыми.

«Арабские женщины, вынужденные танцевать в одиночестве в огороженных дворах, восхищались Асмахан за то, что она исполнила их мечту: танцевать с мужчиной по-европейски и качаться, тесно обнявшись с ним. Бесценное удовольствие быть рядом с мужчиной, который тоже полностью захвачен тобой, – вот образ, который создавала Асмахан» [88].

Для женщин она была символом свободы, ее творчество и история придавали сил. Многие думали: если Асмахан смогла, значит, и я смогу. Ее бунтарский дух и чувственность, энергичность и влюбленность в красоту вдохновляли, а несовершенства делали более близкой и понятной.

* * *

В тот вечер в доме было много гостей. 14-летняя Мизиа собрала маленькую сумку с самым необходимым, прокралась к выходу и, никем не замеченная, выскользнула за дверь. Так она решила оставить позади годы скандалов, унижений и придирок, которыми ее осыпали сначала одна, потом другая мачеха. Последней каплей стала ссора по какому-то пустяковому поводу и угроза отправить Мизию в исправительный дом. Одного из ее родных братьев уже туда пристроили, так что речь шла не об обычном запугивании. Мизиа решила, что с этих пор будет самостоятельно распоряжаться своей судьбой.

Впереди у нее была неизвестность и свобода от надоедливых мачех и отца, которого девушка не особенно любила. Она не могла простить ему некрасивого поступка по отношению к матери – бельгийке Софи Годебски. В 1872 году, глубоко беременная, она отправилась в Россию за своим мужем, польским скульптором Циприаном Годебски, который выполнял заказы по всему миру, в том числе и в Царском Селе. Софи узнала из анонимного письма, что супруг закрутил роман с младшей сестрой тещи. Она поехала в Петербург, но изнуренная дорогой и переживаниями родила ребенка раньше срока и умерла. Мария София Ольга Зинаида – так назвали Мизию при рождении – какое-то время прожила у бельгийской бабушки. Хозяйка дома любила вкусную еду и приятное общество. Ее подругой была сама бельгийская королева. От этого времени у Мизии остались воспоминания о всевозможных лакомствах и музыкальных вечерах: «Мои детские уши были так переполнены музыкой, что даже не помню, когда я научилась распознавать ноты. Во всяком случае, много раньше, чем буквы» [74].

Этот волшебный период жизни быстро закончился – она вернулась под опеку отца, который женился сначала один раз, потом второй. Ни одна из мачех не прониклась теплыми чувствами к девочке: ее то держали под замком, то отправляли учиться подальше от дома.

Единственным утешением Мизии, которая страдала от недостатка любви и понимания, была музыка. Первая мачеха ее увлечению не препятствовала и даже поддерживала – наняла учителей. Мизиа стала играть наизусть фуги Баха еще до того, как научилась читать и писать. В мемуарах она упоминает о своей встрече с Ференцем Листом:

«Он внушал мне дикий страх, когда сажал меня на колени и заставлял играть Багатель ми минор Бетховена. “Ах, если бы я еще мог так играть!..” – вздыхал гениальный старец, ставя меня на пол (к моему великому огорчению, мои ноги, естественно, не доставали до педалей)» [74].

Позже она стала брать уроки у Габриеля Форе – знаменитого французского дирижера и композитора.

Первую попытку сбежать Мизиа сделала еще в