Боярский сын. Боец. Часть 1 - Алексей Владимирович Калинин

Когда изматывающая разминка наконец-то подошла к концу, Иллюминарий Георгиевич приказал всем строиться на траве для отработки приемов рукопашного боя.

Все с облегчением выдохнули, предвкушая смену деятельности.

— Так, адепты, разбиваемся на пары! — скомандовал Совестин. — Отработка бросков и захватов в партере!

Я уже было повернулся к Мишке, который тяжело отдувался, утирая пот со лба, как вдруг над полем разнесся громовой рык преподавателя:

— Адепт Ярославский! Выйти из строя!

Я внутренне напрягся, но четко выполнил команду и сделал три шага вперед.

Иллюминарий Георгиевич подошел ко мне вплотную. Он с ухмылкой потыкал толстым пальцем в экран своего планшета.

— Я смотрю, адепт Ярославский, вы у нас не только на Арене отличиться успели, но и на лекциях блистаете невероятным остроумием? — в его голосе звучала откровенная издевка. — Вижу тут занимательную пометку возле вашей славной фамилии. Полковник Дубов выписал вам два наряда вне очереди за нарушение субординации и срыв учебного процесса. Это правда?

Я мысленно помянул полковника Дубова тихим добрым словом. Вот же мстительный старый пень, не поленился внести в электронную базу! Глеб Долгополый скривил губы в сардонической ухмылке. Любава просто лучилась от счастья.

— Никак нет, Иллюминарий Георгиевич! — я вытянулся в струнку, глядя прямо перед собой. — Я лишь уточнил небольшие нюансы патрулирования при условии съеденного командира!

По строю первокурсников прокатился сдавленный смешок, но один суровый взгляд Совестина мгновенно заткнул всех.

— Уточнил он, значит, м-да, — преподаватель зловеще оскалился, обнажив крепкие зубы. — Ну что ж, уважаемый любитель поспорить с Уставом. Раз уж вам так интересны небольшие нюансы, то будем отрабатывать отступление из котла. Полковник Дубов указал, чтобы вы отработали свои наряды на моей паре. И я, как любитель дисциплины и обожатель небольших нюансов, с удовольствием выполню его просьбу!

Совестин развернулся и показал могучим пальцем на беговую дорожку, опоясывающую стадион.

— Видите эту дорожку, Ярославский? Она длиной ровно четыреста метров. Пока ваши товарищи будут отрабатывать броски, вам следует бежать. Не трусцой, учтите. Вы будете нестись так, словно за вашей задницей гонится стая голодных Иглохвостов!

— Сколько кругов, господин преподаватель? — невозмутимо поинтересовался я.

— Сколько кругов? — Совестин улыбнулся. — А пока пара не кончится, адепт! Всё оставшееся время! И если я замечу, что сбавили темп, я лично добавлю вам еще один наряд! Кругом! Бегом… МАРШ!

Он дунул в свой серебряный свисток так, что у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

Ну что ж, ядрёна медь, бежать так бежать!

Я повернулся и рванул на дорожку.

И да, всё время после изнурительной разминки, а это около часа чистого времени, я носился по проклятому красному покрытию как в жопу ужаленный.

Сначала это было легко. Ноги, привычные к нагрузкам, легко отмеряли метры. Дыхание было ровным, два шага вдох, два выдох. Я бежал и смотрел, как мои однокурсники на зеленом газоне в центре стадиона кряхтят, валяя друг друга по траве, отрабатывая удержания и болевые.

Мишка то и дело бросал на меня сочувствующие взгляды, заламывая щуплого Максима Ершова. Любава, работавшая в паре с Варварой, пару раз проводила меня глазами, в которых читалось злорадное удовлетворение. Мол, так тебе и надо, засранец!

Десятый круг. Двадцатый.

Вскоре дыхание начало сбиваться. Легкие горели огнем, требовали больше кислорода. В боку противно закололо, а мышцы ног налились свинцом. Осенний прохладный воздух теперь казался раскаленным песком, который так и норовил процарапать горло.

Совестин не дремал. Стоило мне только попытаться чуть-чуть сбавить темп на вираже, как над стадионом тут же раздавался оглушительный свист и его громовой бас:

— Ярославский! Не тормозите! Вы что, по бульвару с барышней гуляете⁈ Шевелите поршнями!

И я прибавлял. Стискивал зубы, сжимал кулаки и бежал дальше.

Тридцатый круг. Сороковой.

Мир сузился до узкой красной полосы под ногами и ритмичного стука собственных кроссовок. Пот заливал глаза. Я уже не слышал шума борьбы на поле, не слышал свистков преподавателя.

Обычный восемнадцатилетний пацан давно бы уже рухнул в обморок от гипоксии и молочной кислоты, забившей мышцы.

Но во мне проснулся старый, упрямый ведарь.

Я закрыл глаза на несколько секунд, пробегая на автопилоте. Я обратился внутрь себя. Нащупал тот самый золотистый шарик живицы в солнечном сплетении. Он был истощен после недавних битв, но магия еще оставалась. Я начал медленно, по капле, цедить эту энергию, пуская её по кровеносной системе.

Живица не могла заменить кислород, но она могла обмануть боль. Она окутала горящие мышцы прохладным туманом, блокируя сигналы о переутомлении, которые мозг отчаянно посылал телу.

Я бежал. Я превратился в механизм, в машину, у которой нет права на остановку. Да, проклял и ночное получение удовольствия, и Матрёшкины пироги, и свою глупость — надо было хотя бы в машине подремать! А так… Приходилось бежать и стараться не грохнуться на радость кое-кому!

Я вспоминал, как сутками преследовал оборотней по заснеженной тайге, проваливаясь по пояс в сугробы. Вспоминал, как бежал раненый прочь от превосходящих сил врага. По сравнению с тем, что мне приходилось переживать в прошлой жизни, эта беговая дорожка была просто легкой прогулкой в санатории.

Пятидесятый круг. Шестидесятый.

Я перестал чувствовать усталость. Я поймал то самое состояние «второго дыхания», когда тело работает само по себе, а разум отстраняется, воспаряя над физической оболочкой.

Краем глаза я заметил, что на поле стало необычно тихо. Я пробегал мимо группы, и увидел, что все адепты перестали спарринговаться. Они стояли, опираясь о колени, и молча смотрели на меня.

Даже Иллюминарий Георгиевич стоял, опустив свой свисток, и хмуро, с нарастающим недоумением, следил за моим бегом. Он-то рассчитывал сломать мажора через пятнадцать минут, чтобы я ползал на коленях и умолял о пощаде. А я наматывал уже не помню какой десяток километров и не собирался сбавлять темп.

— Он же сдохнет, — услышал я приглушенный шепот Глеба Долгополого, когда пролетал мимо. — Ни один человек не может столько бежать в таком темпе без стимуляторов…

Я лишь мысленно ухмыльнулся, выравнивая дыхание и заходя на очередной круг.

— Эй, железный дровосек! — вдруг рявкнул Совестин, когда я поравнялся с ним. — Время! Пара окончена!

Я остановился не сразу. Тело по инерции пронесло меня еще метров двадцать, постепенно сбавляя скорость. Я перешел на шаг, восстанавливая ритм сердца, глубоко, с наслаждением вдыхая прохладный воздух. Пот тек с меня ручьями, форменная футболка прилипла к телу, как вторая кожа.

Но я не