Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

в списке обладателей орлиного профиля делла Порта приводит и персидского царя Артаксеркса, и воина Неоптолема, и султана Сулеймана Великолепного, и его сына Селима. Особо отмечен Скандербег, вождь антиосманского албанского сопротивления (не забываем, Сервантес тоже сражался с османами), который являет нам «образ великого героя» с «орлиным носом». Столь явная визуальная перекличка едва ли случайна. Начиная описание своего портрета с упоминания «орлиного лица», вероятной аллюзии на трактат «Физиогномика человека» (и уж точно на традицию, идущую еще от античности), Сервантес ставит себя в ряд императоров и великих воинов, определяя тем самым парадный «регистр» для воображаемого портрета.

Далее Сервантес упоминает свой «горбатый, хотя и правильный, нос», подчеркивая его «правильную» форму. Не для того ли, чтобы отмести подозрения в еврейском происхождении (тема, жизненно важная для любого испанца)? Образ орла традиционно ассоциировался не только с великодушием, щедростью, отвагой, прозорливостью, благородством, но и с жестокостью. Логично, что с упоминанием «горбатого носа» у Сервантеса соседствует «веселый взгляд», нивелирующий единственную отрицательную коннотацию орлиного облика.

Сервантес следует парадной стилистике портрета: «орлиную» метафору (с ее полисемантичным шлейфом) продолжает «открытый и большой лоб», признак мудрости и благородной крови, а в описании бороды акцентированы возвышенные эпитеты: «с серебристой бородой, которая лет 20 тому назад была еще золотой» (вместо более приземленных «седой» и «рыжеватой»). Но внезапно, с воистину сервантесовским сарказмом, в тональность «героического лика» вторгается гротескная деталь — шесть «очень неказистых и плохо расставленных» зубов. Контраст шокирует, к тому же такие подробности на портрете невозможно было бы разглядеть. В европейской иконографии XVII века у сакральных и позитивно окрашенных персонажей уста почти всегда сомкнуты, смеются только грешники или простолюдины. Здесь Сервантес не только настраивает читателя на ироническую игру, но и намекает на автобиографический подтекст.

Тот, кто «не один год служил солдатом и пять с половиной лет провел в плену», наверняка остался без зубов. Недаром и о «несчастиях», и о подвигах при Лепанто, где выстрелом из аркебузы была искалечена его рука, Сервантес упоминает чуть дальше в том же прологе. С тех пор прошли годы, золотая борода стала серебристой, но память о превратностях фортуны жива, и общий облик «слегка сутуловатого и тяжелого на ноги» человека (писатель не только многое пережил, но еще и страдал диабетом) явлен нам как последний взмах кисти Сервантеса-портретиста.

Этот словесный портрет, куда более красноречивый, нежели он может показаться на первый взгляд, позволяет считать Сервантеса не только создателем жанра романа Нового времени и «первым, кто начал писать новеллы по-кастильски» (об этом он сам сообщает в предисловии), но и одним из первых теоретиков психологического портрета. Отразить в погрудном портрете и неминуемый бег времени, и знаки судьбы, и иронию, — совмещая облик императора Гальбы и шесть «неказистых зубов», — а также субъективное ощущение (оно же следствие болезни), что герой портрета «тяжел на ноги», — задача более чем новаторская.

В XVII веке еще доминируют строгие жанровые схемы. Сервантес в своем воображаемом портрете намечает ту многоплановость и многозначность портрета, что станет привычной лишь с середины XIX века.

Сервантес не просто «пишет» портрет, но и выстраивает вокруг него барочную игру мнимостей. Подобно тому, как текст «Дон Кихота» якобы оказывается переводом историй Сида Ахмета Бененхели, так и автопортрет из «Назидательных новелл» — всего лишь возможная подпись под тем портретом, который «знаменитый дон Хуан де Хауреги, наверное, предоставил бы» для гравюры на фронтисписе, если бы его об этом попросил тот самый «друг», который и издал роман «без лица». Череда сослагательных наклонений обрамляет то ли реальный портрет, то ли воображаемый портрет реального автора, а скорее всего, портрет «кисти» Сервантеса, приписываемый реальному художнику. Как мы уже убедились, попытки отыскать тот самый портрет Хауреги не увенчались успехом. А существовал ли он?

Эль Греко — последняя надежда

Здесь можно было бы завершить историю поисков, но мечта обрести истинный лик национального классика вдохновила испанистов на теорию, не оспоренную до сих пор, хотя и основанную лишь на «высокой доле вероятности». На главном шедевре Эль Греко «Погребение сеньора Оргаса» (именно сеньора, графством местечко Оргас стало только в 1522 году) изображен момент, когда святые Стефан и Августин явились во плоти, дабы собственноручно предать земле благородного сеньора, дона Гонсало Руиса, душу которого уже ждут в небесных чертогах.

Эль Греко. «Погребение сеньора Оргаса». 1586–1588. Толедо, церковь Санто-Томе

Хотя легендарные события относятся к 1323 году, Эль Греко изобразил в «земном регистре» этой сложнейшей композиции вереницу своих современников и друзей: заказчика картины и настоятеля церкви Санто-Томе Андреса Нуньеса, церковного старосту и эконома Хуана Лопеса де ла Куадра, юриста Антонио де Коваррубиаса и его брата Диего, теолога Франсиско де Писа, врача Родриго де ла Фуэнте, а также своего восьмилетнего сына Хорхе Мануэля (важная деталь его костюма — платок с подписью автора). Многих персонажей можно идентифицировать либо по одеянию, либо по портретам. Считается, что смотрящий на зрителей идальго в черном — это сам Эль Греко. Но несколько персонажей остаются безымянными. В том числе один из центральных, с орлиным носом и рыжеватой бородкой, внимательно разглядывающий фигуры святых, которых почти никто из собравшихся не замечает. Никто, кроме рыжебородого незнакомца, мальчика Хорхе Мануэля и монаха-францисканца.

Обратимся к истории. Сестра Андреса Нуньеса — настоятеля толедской церкви Санто-Томе и заказчика «Погребения сеньора Оргаса» — жила в городке Эскивиасе, откуда родом была Каталина де Саласар-и-Паласиос, жена Сервантеса.

Андрес Нуньес часто приезжал к родственникам в Эскивиас и служил вместе с настоятелем местной церкви Хуаном де Паласиос, дядей жены Сервантеса. Через день после завершения «Погребения сеньора Оргаса», 26 декабря 1586 года, дон Андрес Нуньес сочетал браком свою племянницу Эльвиру де Авалос с Гонсало де Гусман-и-Саласар, племянником жены Сервантеса. Венчание прошло в Эскивиасе. Так что семьи Сервантеса и Андреса Нуньеса не просто были знакомы, но и породнились. Сам Сервантес неоднократно посещал Толедо и гостил у двоюродного брата жены, сын которого собирался принять сан и много общался с Андресом Нуньесом. Круг сужается.

Сервантес наверняка был хорошо знаком с просвещенным настоятелем церкви Санто-Томе, который одним из первых оценил талант Эль Греко. В дружеском кругу Андреса Нуньеса автор «Галатеи» не мог не встретиться с создателем «Эсполио» — монументального холста, заказанного для ризницы Толедского собора. В момент их возможного знакомства Эль Греко как раз работал над «Погребением сеньора Оргаса», и ему позировали благородные жители Толедо. Быть может, лик одного из персонажей в черном — это и есть истинный портрет Сервантеса? Почему бы и нет?