Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

Портрет Хорхе Мануэля, сына Эль Греко, среди персонажей «Погребения…». В кармане у него платок с подписью автора. На ризе святого Стефана изображена его мученическая кончина — он был забит камнями.

Принято считать, что идальго, смотрящий прямо на зрителей, — сам Эль Греко, а тот, что смотрит вниз, — Сервантес. Но это лишь одна из версий.

Луис Астрана Марин, автор семитомного труда «Назидательная и героическая жизнь Мигеля де Сервантеса Сааведры» (1948–1958), поддержал эту гипотезу: «Учитывая изобилие пересечений, можно предположить, что Эль Греко включил портрет Сервантеса в свое монументальное полотно».

Так почему же Сервантес не настоял на том, чтобы в «Назидательных новеллах» был опубликован его прижизненный портрет, и ограничился словесным описанием, явившись перед читателем без посредников?

Быть может, он понимал, что портрет «знаменитого дона Хуана де Хауреги», даже будь он написан (а тем более гравюра с него), не передал бы тех оттенков смысла, которые ему удалось наметить в кратком тексте пролога. Вдохновляет предположение, что автор «Дон Кихота» все-таки скрывается среди вереницы кабальеро в «Погребении сеньора Оргаса» Эль Греко и что именно он внимательно смотрит на святых посланцев небес, которых из всех собравшихся видит только «земная троица»: монах, ребенок и — хотелось бы верить — писатель.

История портретов Сервантеса выстраивается в барочный концепт, систему обманчивых зеркал, где единственная объективная реальность — ребус, оставленный писателем в прологе к «Назидательным новеллам». Прославленный интерпретаторами псевдопортрет Хауреги так часто используется в публикациях, что мистификация уже приобрела ореол аутентичности. Он занимает почетное место в главном алтаре испанской словесности — парадном зале Королевской академии испанского языка, являя классический пример «репрезентации» — правдоподобного вымысла, способного заменить собой реальность.

Карта Мадрида Педро Тейшейры (фрагмент). 1656

Интермедия 4

Испанские обитатели Новодевичьего кладбища

Звонок посла Испании раздался в восемь утра. Для совы-книгочея (естественно, спящей в такую рань) столь неожиданный и высокопоставленный «будильник» звучал пугающе. Несколько мгновений ушло на то, чтобы осознать, наяву ли происходит разговор:

— Очень прошу вас, Татьяна, уделить одному важному гостю час времени — показать Новодевичье кладбище.

В полдень при полном параде я стояла у кладбищенских ворот. Из черного лимузина вышел председатель правительства Испании Хосе Мария Аснар. Точнее, экс-председатель — как раз недавно, после теракта в Мадриде 11 марта 2004 года, Народная партия потерпела сокрушительное поражение. Но стать у Аснара была сановная. Лидера правой партии (не отличающегося высоким ростом) сопровождали два телохранителя. Они смахивали на баскетболистов, переодетых в костюмы-тройки. Осанистый посол Роблес Фрага также возвышался над Аснаром, как, впрочем, и я — в роли Вергилия. Картину мы являли весьма комичную.

На кладбище почти не было посетителей, так что улыбаться оставалось лишь самим обитателям Новодевичьего. Мы шествовали мимо гранитных генералов, музыкантов, задумчивых ученых и танцующих балерин.

Слово «некрополь» на греческом означает «город мертвых». Новодевичье кладбище в Москве, самое живое кладбище в мире, можно назвать «некро-биотико-поль» — «город живых мертвецов». Прежде всего «биотикос» официальных надгробий потрясает на новой части кладбища, открытой в 1949 году, хотя советские скульптуры вклинились и на дореволюционные участки.

Гранитный маршал войск связи Иван Пересыпкин в парадной форме говорит по телефону, альпинист Евгений Абалаков с ледорубом продолжает восхождение, а доктор Леонид Персианинов держит на руках новорожденного. Весна была поздней, снег не всюду сошел, и Хосе Мария Аснар посмотрел на голенького младенца с испугом.

В советской эстетике смерть была лишена трагизма и ее привычных атрибутов, поскольку любые метафизические раздумья могли завести атеистов и коммунистов в недопустимые сферы. Наум Коржавин, поэт, переживший ссылку и гонения, в одной из поэм вывел лаконичную формулу эпохи: «Даже смерть отнеся к проявлениям старого мира». Советский человек должен был отдавать свою жизнь делу партии и, если она была отдана не только масштабно, но и верно с точки зрения высших инстанций, удостаивался вечной жизни на Новодевичьем кладбище.

Лишь редкие надгробия советской поры «проговариваются» о смерти. Вот скрипач Юлиан Ситковецкий, виртуозный исполнитель «Испанских танцев» Пабло де Сарасате. Вроде бы — как положено — исправно продолжает музицировать. Не каждый обратит внимание на то, что у скрипки отломан гриф, а правая рука со смычком закована в гранит — и поднять ее невозможно. Для Новодевичьего — диссидентское высказывание. Как и скульптура Надежды Аллилуевой — кажется, что не она сама держит руку на шее, будто задыхаясь от поглощающей ее стихии камня, а мужская рука душит хрупкую женщину: жертву тех страшных лет, любую ее современницу.

Не могу не вспомнить, глядя на памятник жене Сталина, которая свела счеты с жизнью, другую женщину трагической судьбы — Лину Люберу, испанскую певицу, избранницу Сергея Прокофьева. Уроженка Мадрида, она вышла замуж за Прокофьева (похоронен здесь же, неподалеку) в 1923 году, родила двух сыновей. Брак, заключенный в Германии, не был признан в СССР. Народному артисту, лауреату четырех Сталинских премий нашли «подходящую» жену, а Лину осудили на 20 лет за шпионаж. Лагерь под Воркутой, ледяная пустыня. Она проведет там восемь лет — до полной реабилитации «за отсутствием состава преступления». Уехав в Европу, встретится с генералом де Голлем, но говорить будет не о себе, а от том, что бойцы дивизии Леклерка, освободившие Париж от фашистов, были испанцами.

«Испанский след» на Новодевичьем начинается уже у входа. В первом ряду стела с горельефом: уверенно смотрит на нас Герой Советского Союза, генерал-лейтенант авиации Евгений Птухин. Под псевдонимом «генерал Хосе» он участвовал в Гражданской войне в Испании. Был советником командующего ВВС Идальго де Сиснероса и руководителем одной из самых успешных операций республиканской авиации: удара по аэропорту в Сарагосе, первого в истории массированного налета истребителей на аэродром противника.

Летом 1941 года генерал Евгений Птухин был арестован и заключен в Бутырскую тюрьму. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын вспоминает о легендарной фразе героя Испании, которому не дали стать героем Великой Отечественной: «Если бы я знал — я бы сперва по Отцу Родному отбомбился, а потом бы сел». Пулю в лоб он получил 23 февраля 1942 года, в день Красной армии. Зловещая «привилегия». В 1954-м генерал был полностью реабилитирован, и его вернувшаяся из ссылки вдова (в застенках НКВД она оказалась с двухмесячной дочкой) добилась установки стелы-кенотафа. Один из моих испанских друзей, потрясенный этой историей, привез на могилу «генерала Хосе» горсть земли из Сарагосы.

Еще один герой войны