Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

Но Козинцев мечтал об актере, который играл бы как Чаплин — «не просто хорошо, но гениально». Пришлось скорректировать самые трагичные и комичные эпизоды — Черкасов их не вытягивал. Важнейшую сцену с каторжниками, где Дон Кихот возглашает: «Я же дал вам свободу!», а его побивают камнями, пришлось снимать не крупно, как мечтал Козинцев («чтобы в глазах героя отразилось все несовершенство мира»), а на общем плане с дублером — цирковым артистом Владимиром Васильевым. Это он был двойником Черкасова на фотографии из толедского сундучка. На съемках их часто путали. Сам Козинцев утверждал (в семейном и дружеском кругу), что больше половины сцен с Дон Кихотом сыграл не Черкасов, а Васильев. Но имя «дублера» старались не афишировать: в титрах оно значится без уточнений, первым в списке артистов-эпизодников — и лишь выделено более крупным шрифтом.

Историю съемок, достойную отдельного романа, Козинцев описал в «Глубоком экране», но все то, что «сочилось кровью», было опубликовано уже после его смерти, в книге «Черное глухое время», куда вошли отрывки из дневников. Там он называет Черкасова «Продукт» — времени и эпохи. Там же признается, что ужас съемок «Дон Кихота» преследовал его до конца жизни и что он мечтает переснять эту картину, уже учитывая опыт «Короля Лира» и с другим актером в главной роли.

Вопреки всему, благодаря героической съемочной группе и неимоверным режиссерским усилиям, бесконечно переснимая главные сцены с «трижды Дон Кихотом Советского Союза», Козинцев создал шедевр. Зрителю, не знающему всех этих подробностей, кажется, что Николай Черкасов играет безупречно.

Залогом победы стал еще один двойник Дон Кихота. В московском доме у своей сестры — жены Ильи Эренбурга — Козинцев увидел натюрморт: «На некрашеном столе — тарелка с селедкой, несколько головок чеснока. Мгновенно можно было отличить испанца, настолько аскетичной и одновременно духовной была живопись». Автор натюрморта — Альберто Санчес, художник-самоучка из бедной толедской семьи. Он с тал одним из лидеров авангарда начала XX века, его скульптура украшала вход в испанский павильон на парижской Всемирной выставке 1937 года — тот павильон, для которого Пикассо написал «Гернику» (сейчас копия этой скульптуры стоит на площади перед мадридским Центром искусств королевы Софии, где как раз и размещена «Герника»). Пикассо, как и все друзья, называл его просто Альберто: «потому что он единственный Альберто».

Вместе с испанскими детьми, эвакуированными в СССР во время войны, «единственный Альберто» (так и хочется добавить: и неповторимый) приехал в Москву, чтобы учить их рисованию. И чтобы стать «душой» фильма Козинцева. «Я позвонил, дверь открыл Дон Кихот, — вспоминал режиссер. — Это был он, живой и подлинный. Я попал не в крохотную квартирку в Новых Черемушках, а во дворец чудес. Чего только не было на 14 метрах жилплощади! Сидели на балконе с чугунными перилами закутанные в шали сеньориты, кастильские крестьянки несли кувшины на головах, изогнувшийся тореро пропускал мимо бедра быка, проклятый дракон Франко смотрел на Испанию мертвыми глазами. Здесь была испанская земля, раскаленное солнце, белые селения». Именно Альберто нашел Ла-Манчу на восточном берегу Крыма. Сцену с каторжниками снимали рядом со Щебетовкой и на вершине Ай-Петри. Именно он выбирал типажи для фильма, помогал художнику Евгению Енею, снимался в массовке, пел испанские песни.

Через год после нашей питерской встречи с Валентиной Георгиевной Козинцевой в Кордове открылась выставка в рамках юбилейных торжеств в честь 400-летия романа: «Русская память Испании. Альберто и „Дон Кихот“ Козинцева». Картины и скульптуры Альберто, созданные в СССР, вели диалог с кадрами из фильма и архивными материалами. В каталоге удалось рассказать обо всех перипетиях съемок, впервые опубликовать фрагменты текстов Козинцева в испанском переводе, а также показать эскизы Евгения Енея и ту самую фотографию с двойниками.

В процессе работы над выставкой Алкаэн Санчес, сын Альберто, очень переживал, что потерян натюрморт, который свел Козинцева с его отцом. Для экспозиции он был совершенно необходим, а сохранилась только фотография. Удалось дозвониться до Ирины Щипачевой, правнучки Эренбурга. Прошу ее вспомнить, поискать на даче, перечисляю детали: чеснок, редька, кувшин.

— Да! И еще перепелка, висит у меня на кухне, но это подарок поэта Альберти!

Вот оно, счастье исследователя! Видя подпись Albert, потомки Эренбурга пребывали в уверенности, что автор картины — поэт Рафаэль Альберти, частый гость СССР, имя которого было на слуху. Алкаэн кричал в телефонную трубку, что «эта находка важнее Трои!».

Оставалось найти вдову актера Михаила Яншина, близкого друга Альберто, с которым они вместе работали в цыганском театре «Ромэн». В ее квартире над диваном висел эскиз к спектаклю «Дом Бернарды Альбы», а рядом — картина «Цыган и медведь», которые тоже считались утраченными. Нонна Владимировна хорошо помнила Альберто и обрадовалась, что готовится выставка. Три московские работы — натюрморт из дома Эренбурга и две работы Яншина — улетели в Испанию диппочтой и дополнили экспозицию. Но в Москву через год (выставка объехала несколько испанских городов) вернулись не три, а четыре картины — реставраторы обнаружили на обороте фанерного листа, на котором был написан «Цыган и медведь», еще одну работу Альберто: рыба, бутылка, стакан. Фанеру разделили на два пласта, натюрморт окантовали, и он был включен в экспозицию. Вспоминаю цитату из мемуаров Козинцева — здесь та же «аскетичная и одновременно духовная» живопись. Режиссер перепутал детали, на натюрморте из дома Эренбурга «тарелки с селедкой» не было, но рыб Альберто писал часто.

Гордо возвращаю Нонне Владимировне три работы: отреставрированные, в новых рамах. — Но вы же брали только две! Третью нашли на обороте? Ой, нет, для двух место есть, я уж привыкла, а эту новую с радостью вам, Танечка, подарю. Так в моей скромной коллекции оказался натюрморт кисти испанского классика — Альберто. Духовная и аскетичная вобла — память о Дон Кихоте. В гостях у Эллы Владимировны Брагинской, замечательной переводчицы, близкой подруги Рафаэля Альберти и Пабло Неруды, — она была человеком исключительной одаренности и кладезем историй — зашел разговор об испанской выставке и Козинцеве. Наша обожаемая Ella достала с полки бусину из яшмы:

— Это из браслета, который подарил мне Неруда. Пусть будет вам наградой за Дон Кихота.

Камень чилийского нобелевского лауреата неожиданно стал спутником и двойником натюрморта Альберто. Уже после смерти Эллы Брагинской, перечитывая «Глубокий экран» Козинцева, наткнулась на его признание, что одним из камертонов для пейзажа в «Дон Кихоте» были стихи Пабло Неруды в переводе Ильи Эренбурга: «Испания была сухой и напряженной: / бубен дня со смутным звуком, / равнина и орлиное