Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Если в ситуации антиномии представитель конкретной науки пo-прежнему смотрит на объект и ищет новые средства для ответа на вопрос, каков объект, который он исследовал, то логик или методолог начинает на все это смотреть как бы «перпендикулярно». Он спрашивает: а какими средствами ты пользовался для решения своей задачи? какие процедуры ты при этом строил? какие задачи ты решал? И тогда получается, что логик или методолог ставит вопрос не об объективном мире, которым занимается представитель конкретной науки, а вопрос о деятельности самого этого ученого, о средствах этой деятельности. Поэтому можно сказать, что логико-методологические дисциплины появляются тогда, когда ставятся особые вопросы о характере человеческой деятельности. И вообще, наверное, можно сказать, что логика и методология есть науки о деятельности, в частности, о познавательной, или мыслительной деятельности. Я считаю, что формальная логика входит в цикл логико-методологических дисциплин. Вообще, весь цикл логико-методологических дисциплин возникает тогда, когда ставится вопрос об исследовании деятельности.

Есть два направления решения проблем методологии: одно — так называемое натурфилософское. Представитель натурфилософской точки зрения говорит так: предмет методологии — это мир природы. И в этом смысле философ и логик в своей позиции ничем не отличаются от представителя конкретных наук. Физик занимается физическими процессами. И методолог тоже должен заниматься физическими процессами. Только физик исследует [природу] экспериментально на основе некоторых математических методов, а методолог анализирует ее в общем. Вторая позиция — гносеологическая: предмет методологии и логики принципиально иной; логик или методолог занимается не физическими процессами, а деятельностью. Это особый предмет со своими особыми методами.

Значит, если взять широко, то мы с вами затвердили, что это наука о деятельности. А что такое деятельность? Вот я изобразил деятельность представителя конкретной науки: «проблема», «объект», «процедуры», «средства», «продукт» (см. рис. 7).

Если я говорю, что логик или методолог смотрят на это и делают это предметом своих исследований, то я должен обвести все пять блоков одной линией и сказать, что он смотрит на все это в целом. Но тогда, когда я буду все это расшифровывать, я должен буду сказать, что он исследует и объект, потому что объект входит в деятельность. Это очень принципиальный пункт.

В 1954 году на философском факультете МГУ была гносеологическая дискуссия[78]. Группа логиков выступила с тезисом, что предмет методологии науки — познание, а не мир. С внешней стороны это совпадает с тем, что я сейчас рассказываю: физик смотрит на мир, а методолог смотрит на деятельность — на познание как на деятельность. И отсюда они делают вывод: «познание, а не мир».

Их тезис, с моей точки зрения, был неправильным. Утверждение, что предметом методологии является познание, — верно. Но если тут же добавить, что «познание, а не мир», — это уже ошибка. Потому что когда мы смотрим на схему деятельности, то видим, что туда включен и объект, то есть он входит в познание, и мы должны его описывать. Предмет методологии есть деятельность познания и тем самым мир, включенный в нее.

Если мы с этой точки зрения начнем анализировать первый тезис Маркса о Фейербахе, то, мне кажется, там и была освещена эта сторона дела: когда он говорит, что ошибка всего предшествующего материализма, в том числе и Фейербаха, в том, что они брали объект пассивно, созерцательно, а не как включенный в человеческую чувственную деятельность. Поэтому деятельная сторона развивалась идеалистами[79]. Я бы даже сказал больше. Мне представляется, что специфика так называемой диалектики и заключается в реализации этого тезиса: смотреть на мир через анализ процессов познания. Если бы меня сейчас спросили, в чем философский смысл диалектического подхода, я бы сказал: в том, что он как раз «снимает» эту критическую традицию немецкой философии, он говорит, как лучше всего познать объекты. Для этого их надо рассмотреть через анализ человеческой производственной деятельности.

Поэтому для меня анализировать деятельность и значит тем самым анализировать тот мир, к которому эта деятельность относится, и посмотреть, при каком изображении деятельности есть особый блок — объект. И тут бы я высказал несколько парадоксальную мысль. Я бы сказал, что объекты и объектность интересуют философа и логика больше, чем представителей конкретной науки. И больше того, мне кажется, что объект как таковой появляется впервые только при таком подходе. В более парадоксальной форме: познание деятельности впервые дает возможность ставить вопрос об объектах как таковых. А в специальных науках вообще не может быть постановки вопроса об объектах.

Почему? Что там происходит? Вернитесь назад к этой ситуации антиномии. «А есть В». Каков здесь объект?

— А…

…и В. Объект есть АВ.

Гегель это очень точно выражал. Он говорил: мы видим мир только сквозь призму наших знаний, то есть мы знаем его. Его слова в дословном переводе: «мы в мире видим наше понятие». Что такое АВ? AВ — это наше знание. Каков объект? Вы говорите «АВ», то есть вы в объекте видите ваше понятие, ваше знание.

Теперь представьте себе, что перед нами возник второй заход: «А не есть В». Я спрашиваю: каков объект? Вы говорите: «А есть В». Но тут появляется второй и говорит: нет, «А не есть В». Имеем две догматические точки зрения. Мы начинаем проверять. И вот когда мы столкнулись с совершенно новой и неожиданной ситуацией, что наш объект, с одной стороны, такой, а с другой — такой, объект впервые начинает отделяться от знания о нем. Мы имеем два знания, не можем их совместить друг с другом и работаем точно по гегелевской схеме. Мы говорим: есть тезис, есть антитезис, ничто не подходит, следовательно, говорим мы, есть нечто третье. Другими словами, объект не такой и не такой, а какой-то другой, пока еще неизвестно какой — нечто. Но тем самым мы впервые выделили объект в его противопоставленности знаниям.

До этого мы в объекте видели наши понятия, то есть мы их туда проецировали. А здесь мы не можем этого сделать, у нас еще нет того плана, который мы можем отнести на объект или которым мы можем заменить объект. Поэтому мы вынуждены говорить об объекте как о чем-то отличном от этого знания, как о «нечто», которое подлежит исследованию. Но ведь тогда впервые и вводится понятие объекта в точном смысле этого слова — как противостоящего нашему знанию.

Для представителя специальной науки это недопустимая ситуация, ее не может быть. Конечно, он может стать методологом — и тогда он примет точку зрения философа или