Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

логика и будет говорить: вот знание, а вот объект как что-то отличное от него. Но в данном случае впервые эта объектность, объективность выступает как особое образование, отделенное от знания. Только благодаря этой ситуации антиномии и благодаря тому, что мы начинаем смотреть на мир не сквозь знания, как мы делали раньше, а когда отходим в сторону и глядим на знание и на объект [как отличное от знания].

И эта проблема и есть та самая, которая в немецкой классической философии обсуждается как проблема «трансценденции»[80]. Но когда я так с вами рассуждаю, то делаю ошибку, а именно: о каком объекте может идти речь как об объекте, если он не дан нам в знании? Я сделал незаконную вещь: я сделал тот самый «трансцендентальный прыжок», который непрерывно обсуждается [в философии], то есть я начал говорить об объектном мире, не зная его, а говорю о нем, как будто бы я его знаю. А ведь на самом деле я его не знаю. Это так называемый прием двойного знания[81]: сначала я говорю так, как будто бы знаю, что объект такой, а потом говорю, что я про него ничего не знаю, а только еще должен получить это знание.

Вопрос (неразборчиво).

Я рассматривал сейчас три позиции.

Первая. Методолог изучает мир. Это та линия, которая получила название натурфилософской. Возьмем работу по философии естествознания. Есть проблема массы, есть проблема пространства. И соответствующий сектор, занимающийся проблемами философии естествознания, обсуждает, а каково пространство, каков электрон, каковы частицы, что такое квантовый ансамбль. Что он обсуждает? Он обсуждает физическую реальность. И он думает, что тем самым он занимается методологией и философией. И он оправдывает свою позицию, говоря, что предмет методолога тот же, что и у представителя конкретной науки. Правда, представитель конкретной науки тут же говорит ему: «Катись отсюда… Потому что я имею математический аппарат, я занимаюсь экспериментом, а ты там что-то рассуждаешь, приходишь меня учить, как я должен действовать. На каком основании ты меня учишь? Мы стоим с тобой на одной позиции».

Другая позиция. У методолога свой особый предмет. Он изучает не мир — он изучает деятельность познания. А если он знает законы деятельности познания, то он действительно может «диктовать» представителю конкретной науки. Но он «диктует» не потому, что он знает, какова физическая действительность, не исходя из своего более глубокого проникновения в нее, а потому, что познание этой действительности есть деятельность. Ученый-специалист должен действовать, и методолог «диктует» ему правила этой деятельности не потому, что мир таков, а потому, что такова человеческая деятельность.

Я начинаю отсюда делать вывод: если сказать, что предмет методологии — деятельность, то дальше есть два хода… Первый: деятельность, а не мир. Но само противопоставление «деятельность, а не мир» — оно законно или нет? Отвечая на него, я говорю, что, с моей точки зрения, оно незаконно. Что значит «деятельность»? Деятельность обязательно направлена на этот мир, она как бы включила его в себя, она не скользит по нему, а вбирает его в себя, как бы ассимилирует. И поэтому объект, объективность входят сюда. [И это второй ход.]

Поясняю дальше. Действительная постановка вопроса о мире — каков же мир? — впервые возникает в логико-методологическом анализе. Потому что, если представитель специальной науки ставит вопрос, каков объект, каков мир, он отвечает: «Таков, каким я его знаю» — то есть он фактически отсылает нас к знаниям. Он говорит: «Вы хотите узнать, каков мир? Читайте книжки на этот счет». Логик и методолог не может так ответить. Он говорит: «Ваше знание — нечто особое, это лишь знание, а меня интересует сам этот мир и его познание, понятие об объекте как таковом, как отделенном от знания и противостоящем ему». И в этом смысле постановка вопроса о мире, этот вечный вопрос — каков же мир? — возникает впервые только при логико-методологической постановке вопроса, потому что [в специальных науках] нет места для такой постановки проблем. Мы говорим, что знание, которое нами получено, это одно, а вопрос об объекте тем не менее остается.

Итак, мы выяснили, что в этих ситуациях антиномии должна смениться точка зрения: мы должны сделать предметом рассмотрения саму деятельность. И когда мы это сделаем, это и будет проявлением собственно логико-методологической точки зрения.

А теперь я вернусь к вопросу, который мне задали в перерыве. Этот блок объекта здесь, [в деятельности], — пустое место, ибо как мы можем знать объект, не зная его? Верно? Верно. Но я имею в виду несколько иное: блок объекта, изображенный как блок в деятельности, выступает в [нескольких разных] функциях.

Есть науки о мире. Они описывают объект. И в логике мы вроде тоже имеем логическую онтологию, которая тоже описывает объект. Возникает вопрос: в чем разница между специально-научным объяснением и общим, онтологическим? Есть натурфилософская точка зрения: мы глядим на мир и, кроме частных деталей, описываемых конкретными науками, выделяем еще общие, и с этим общим мы работаем. Я пытаюсь изложить сейчас несколько иное представление.

Дело в том, что в этой ситуации антиномии возникает вопрос об объекте как таковом, как о противостоящем знаниям. И я для того и рассказываю вам про нее, чтобы вывести эту позицию. Для представителя специальных наук объект здесь, действительно, пустой звук. Он с объектом оперирует экспериментально или еще как-то, применяет к нему процедуры и получает знания. Но когда его спрашивают, каков объект, то он каждый раз говорит: тот или иной… [И для его изображения] применяет то или иное знание.

В ситуации антиномии точка зрения меняется. Мы имеем некоторое «знание-1» и некоторое «знание-2». Мы начинаем их сопоставлять и видим, что они не могут быть сведены вместе, потому что они противоречат друг другу. И в этой ситуации мы меняем точку зрения и начинаем говорить о деятельности, которая привела к этим знаниям, то есть о деятельности получения этих знаний. Значит, мы перешли от знаний к процедурам, которые их создали: «процедура-1», «процедура-2». Потом мы спрашиваем: к чему эти процедуры применялись? И мы здесь должны нарисовать, кроме эмпирического материала, еще и некоторый объект: то, что противостоит этим знаниям и к чему применяются эти процедуры[82].

В отличие от представителя специальной науки, мы вынуждены ввести в это изображение еще один блок.

Вот мы имеем знание, записанное в той или иной знаковой форме. Мы прочитали эту знаковую форму, поняли, что там сказано, увидели объект. Но увидели через что? Через знание, через заключенный в нем смысл. Фактически