Российские солдаты-мусульмане в германском плену в годы Первой мировой войны (1914–1920) - Искандер Аязович Гилязов

Перевод осуществляли в общей сложности 25 человек, они переводили с 38 языков (они все перечислены, ответственным за татарский язык был назван доктор Г. Вайль). Любопытно, что среди этих 38 языков был вначале упомянут и чувашский (!), правда, это упоминание было вычеркнуто с пометкой «не может быть подсчитано». Общее количество присланных в Семинар писем составляло за последнюю неделю 3122. Из них большинство на литовском — 1000, латышском — 350, румынском — 350, татарском — 200, еврейском — 130, болгарском — 130 (судя по всему, приведены округлённые данные, на остальных языках писем было менее 100)[334].

Даже если предположить, что цифры не абсолютно точны и тексты писем, как правило, переводились не полностью, можно заметить, что объём работы сотрудников Семинара действительно был просто колоссальным. И всё равно нехватка подготовленных и квалифицированных кадров ощущалась, похоже, постоянно — во всяком случае, представитель Военного министерства Роде в запросе в СВЯ от 26 октября 1917 г. с горечью отмечал: «Цензура писем военнопленных очень затруднена тем, что нет подходящих кадров со знанием языков. Поэтому приходится в крайних случаях прибегать к помощи государственных учреждений и частных лиц, а это порой приводит к некоторым неприятностям»[335].

Такая высокая интенсивность работы позволила руководству Семинара впоследствии ходатайствовать о вознаграждении особо отличившихся переводчиков: например, летом-осенью 1918 г. директор СВЯ Э. Захау неоднократно обращался в Военное министерство с просьбой о премировании своих сотрудников, а также награждении некоторых из них «Крестом за заслуги в войне»[336]. Кстати говоря, имени Г. Вайля среди представленных к поощрению мы не встречаем.

Возможно, наличие большого количества писем военнопленных на разных языках и чрезвычайная загруженность сотрудников СВЯ вынуждали германское военное руководство искать новые пути и возможности для цензуры. Об этом свидетельствует директива Военного министерства от 25 января 1918 г. «О цензуре писем военнопленных на татарском и грузинском языках»[337]. В документе как раз отмечается: «Относительно цензуры входящей и исходящей почты военнопленных на татарском и грузинском языках отдельные службы поступали по-разному». Не отрицая разрешения военнопленным писать и получать письма на указанных языках, директива предусматривала, чтобы цензуру «входящих и исходящих писем военнопленных на татарском языке осуществлял лагерь военнопленных Цоссен (Вайнберг)». Остальные лагеря должны были по этому поводу связываться с вышеназванным лагерем.

Работа с текстами писем на разных языках в СВЯ продолжалась и после окончания войны, так как военнопленные продолжали оставаться в лагерях. Хотя в 1919–1920 гг. многие из них уже и были репатриированы, но правила требовали контроля над оставшимися. Последнее письмо на татарском языке поступило в Семинар для перевода 26 января 1920 г. из лагеря в Мюнзингене[338].

Выше мы уже указывали, что в документации Семинара восточных языков не упоминается цензура писем из пропагандистских лагерей. Можно только предполагать, что цензура писем здесь осуществлялась либо своими собственными силами, либо через прямую связь со СИпВ. Г. Хёпп в своей книге приводит примеры работы «проверочного пункта» Лагеря Полумесяца и возникающих при этом языковых сложностей для цензоров, которые всяческими способами пытались переложить перлюстрацию писем на восточных языках на плечи сотрудников СВЯ[339]. Однако этого добиться не удалось, помогать лагерному учреждению взялась СИпВ, но уже в декабре 1915 г. её руководитель К.-Э. Шабингер жаловался в МИД, что руководимое им учреждение вообще превратилось в «проверочный пункт» Лагеря Полумесяца и вследствие этого не имеет нормальной возможности выполнять свои прямые функции[340]. Судя по всему, однако, никаких послаблений для СИпВ эта жалоба не принесла.

Время от времени цензура «вылавливала» письма, которые никак не могли быть отправлены адресатам. Впоследствии их тексты анализировались, цитировались в официальной документации, выяснялись причины, побудившие военнопленных сообщить ту или иную нелицеприятную для немцев информацию. Так, в феврале 1916 г. было выявлено письмо одного из татарских военнопленных (он не назван по имени), написавшего своему брату Ахметгали Мухаммедьярову в Россию: «Здесь мы живём 14 000 мусульман все вместе. Из них скоро многие будут отправлены в Турцию. Сюда к нам приходят муллы и начинают уговаривать нас ехать в Турцию, и 1500 человек уже подписались под это. Я пока ещё не знаю, что я сделаю, но думаю, что тоже поеду. Муллы завлекают нас как маленьких детей, они обещают дать нам лошадей, коров, землю и жён, если мы согласимся поехать. А здесь мы должны много работать, но не получаем за это никакой оплаты, в то время как русские военнопленные получают оплату за работы. Мы построили мечеть, которая стоила 50 тысяч рублей, но за это не получили ничего. Питание здесь тоже очень плохое, нам нужны деньги. Нас очень строго охраняют. Когда мы идём на работы, то четверых татар стережёт один охранник. Хлеба мы получаем по полфунта в день, так что мы вынуждены даже есть лягушек, чтобы не умереть с голоду. Напиши мне скорее ответ и вложи его в упаковку с табаком»[341]. Как видим, в письме дана довольно мрачная картина обитания военнопленных, далёкая от той, которую пыталась представить германская пропаганда. Понятно, что такие письма никак не могли быть отправлены по адресу. Причём это письмо явно не было единичным: 17 марта 1916 г. ответственный сотрудник СИпВ Х. Козак с тревогой писал О. фон Везендонку в МИД: «В последнее время в лагере было перехвачено несколько писем похожего содержания. В них авторы пишут о плохом обхождении с ними в лагере, плохом питании и т. п. Вероятно, не слишком широкий круг авторов писем не был выявлен. Имеется, однако, опасность, что некоторые подобные письма миновали цензуру и достигли России»[342].

К сожалению, более подробных данных, как была организована перлюстрация писем военнопленных в пропагандистских лагерях в нашем распоряжении нет.

Теперь обратимся к доступным нам текстам самих писем военнопленных мусульман. К сожалению, эти источники сохранились чисто случайно, очень фрагментарно: ни в архивохранилищах, ни в библиотеках нет более или менее серьёзных собраний подобных письменных материалов. Между тем это, бесспорно, ценнейший источник по истории войны. Самое важное в нём, что он даёт возможность читателю увидеть мир плена изнутри, глазами самих военнопленных. Авторы писем всегда осознавали, что их письма будут проверяться, вероятно, поэтому они практически не передают каких-либо «запрещённых» сведений. Тем не менее они полны чувства горечи, стремления к миру, желания каким-то образом успокоить своих родных и близких хотя бы сообщением, что он, автор, хотя и находится в плену, самое важное — жив.

Пожалуй, одна из особенностей писем вообще и писем военнопленных в частности, эти источники можно назвать скоротечными, в