Кино от первого лица. Режиссеры о великих фильмах - Владимир Сергеевич Малышев

страницы слова. Что уж говорить о «жизненном материале»… В России ли в любую эпоху сетовать на «жизненный материал»? У нас он едва ли не избыточен, к радости ли или к горю нашему.)

Все же: почему режиссер экранизирует классику? Что он хочет из нее взять, чего невозможно добыть из оригинального и специально написанного современного сценария? А взять он хочет – о б ъ я с н е н и е современности. Свое понимание современности. И даже свой культурный, духовный протест против архаичного, косного, отжившего в этой современности.

Афиша фильма Иосифа Хейфица «Дама с собачкой» на XIII Международном кинофестивале в Каннах

Экранизация классики для Соловьева – это не побег из советской, скажем, или нынешней либерально-демократически-патриотической современности. Это в гораздо большей степени диалог времен.

Этот диалог и организует кинорежиссер.

«У меня очень большая стилистическая градация моих пристрастий, мои картины все абсолютно разные, но во всей широте этой амплитуды очень важно не сорваться в такую вот отвязанную безответственность по отношению к самому себе», – говорит Соловьев. Главное – не сорваться в безответственность.

Главное. Для мастера.

Потому и потребовалась ему светящаяся проза Чехо-ва, литературные симфонии Пушкина и Толстого. Стили-стическая градация отходит на второй план, уступая место ответственности перед былым и настоящим, при том что настоящее, убывая в былое, непрерывно сменяется следующим, следующими мигами бытия. 24 кадра в секунду – такова скорость времени в кинематографе.

Удивительным образом увидел Сергей Соловьев фильм Иосифа Хейфица «Дама с собачкой». Снятый по классическому материалу, он и сам давно уже классика…

Слово Сергею Соловьеву

Я был обыкновенный пионер-идиот из семьи, никак не связанной ни с каким искусством. Никакой не было у меня скрипочки… Семья была советская, мещанская. И я их очень люблю… Папа у меня был военнослужащий, работал в КГБ, мама у меня была экономист, и никаких у меня не было скрипочек. Они меня водили учиться на рояле, но я был феноменально бездарен к этому роялю. Меня семь лет силой водили во дворец пионеров имени Жданова. Семь лет меня, идиота, водили, и я не мог понять, чем отличается игра правой рукой от игры левой рукой. И когда кончилось семилетнее обучение, меня просто пожалела учительница моя Виктория Андреевна, и, чтобы мне дали бумажку, что я учился, все что-то играли, а я объявлял номера…

…Я помнил весь фильм покадрово. Я говорю, что самое замечательное во всем этом деле, что мне этот фильм никогда ни зачем не был нужен. С точки зрения социума это была тогда для меня чистая бессмыслица, даже извращенная какая-то бессмыслица. Я пятнадцатилетний пионер, тут спутники запускают. Ну почему тогда я смотрю двадцать раз «Даму с собачкой»? Это была, ну, чистая бессмыслица якобы. Как бы маразм. Но это тот тип «маразма», который и питает всю мою жизнь. Я смотрел эту картину, может быть, не двадцать, а раз двадцать пять или тридцать. И не оттого, что я чего-то не понял во взаимоотношениях Гурова и Анны Сергеевны или ждал какую-то реплику услышать. Нет. Ходил я за светом, вот за этим колебанием света, за его дрожанием в темном зале довольно темного и черного Ленинграда той поры. И ходил я не один, а ходил с Валерием Плотниковым, и оба мы как бы предавались этому, скажу так, световому наркотику.

Вы помните эту удивительную сцену, когда Анна Сергеевна и Гуров поехали встречать рассвет в городе? Там всего два крупных плана, один средний план, и с каждым кадром там прибывает свет дня. Содержательно сцена, на самом деле, конечно, не в тех репликах, которыми обмениваются Анна Сергеевна и Гуров. Эти реплики нужны как музыка, как повод к тому, чтобы мы явились свидетелями рождения этого свечения.

Режиссер Сергей Соловьев («Сто дней после детства», «Асса», «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви»)

На съемках фильма Иосифа Хейфица «Дама с собачкой»

Кадр из фильма Иосифа Хейфица «Дама с собачкой»

Я вот думаю, что, как, скажем, американцы создали великую актерскую школу и великую систему звезд – кинематографических актеров, на которой держится вся эта великолепная архитектура американского кинематографа, – так вот мы создали в отечественном кино для чистого искусства, для искусства для искусства, а я говорю именно об этом, мы создали гениальную операторскую школу.

Я знаю, что это (фильм «Дама с собачкой») было одно из самых замечательных творений самого настоящего, подлинного гения нашего кино Андрея Николаевича Москвина – одна из последних картин, снятых вместе с Месхиевым, чудесным оператором…

Светящийся воздух Ялты, светящийся воздух вернувшегося в Петербург Гурова, светящийся воздух театра, ветер в сцене объяснения Гурова и Анны Сергеевны – изумительной по этой воздушной насыщенности, по этой воздушной легкости всех элементов сцены, когда они разговаривают в антракте в театре. И вот там откуда-то носят какие-то ящики, грузят что-то для буфета. И вот этот сквозняк на лестнице, он опять повод для того, чтобы с экрана пошел вот этот необыкновенный москвинский свет, который говорил о чувственности… Этой сцены значительно больше, чем слова этой сцены…

Он говорил на том самом, как бы косноязычном и бессловесном, языке искусства…

…У меня очень большая стилистическая градация моих пристрастий. Мои картины все абсолютно разные, но во всей широте этой амплитуды очень важно не сорваться в такую вот отвязанную безответственность по отношению к самому себе, очень важно.

Во все времена, когда нужно было ощутить собственную стабильность, я всегда возвращался к Чехову. После, например, «Черной розы – эмблемы печали…», такой вот отвязанной картины, я спешил в Малый театр и с превосходными академическими артистами Малого театра и с выдающимся, действительно, академиком, гением Валерой Левенталем сделал «Дядю Ваню» в Малом театре. Это мне необходимо как чувство стабильности, как чувство оседлости… душевной оседлости – для осознания, что у меня есть душевный фундамент и меня никогда не унесет Бог знает куда, Бог знает зачем, потому что есть этот душевный фундамент. И в основе этого душевного фундамента лежит и Чехов, и тот тип интерпретации Чехова, который так замечательно предложили в свое время и Хейфиц, и Москвин, и Симонян, и Баталов, и Саввина – весь блистательный коллектив художников, который таким вот