Кино от первого лица. Режиссеры о великих фильмах - Владимир Сергеевич Малышев

Я не знал тогда содержания этой картины. Да и пересказывать содержание «Андалузского пса» невозможно… Он для этого и делался. Они специально выбрасывали из сценария все, что хоть чуть-чуть логично, просто выбрасывали. И меня заворожило название. Заворожили эти три кадра. Посмотреть картину тогда не было никакой возможности, но это все было, как охотничий рог. Может быть, не был я тогда убежден, но уже в подсознание закралась мысль, что вот я смогу этим заниматься, этим искусством. Да, тогда это ощущалось уже.

Я считал, считаю и буду считать всю свою жизнь, что эта картина для меня является, и это не пафос, путеводной звездой. Более того, я всегда утверждал, что я последовательный бунюэлист и вообще я снимаю кино сюрреалистическое. За словом сюрреализм сразу всегда представляют Дали, животные с длинными ножками, текущие часы – нечто такое совершенно определенное и определимое, как Дали. Если вы будете смотреть картины Бунюэля, то вы не увидите никаких длинных ножек у животных… Сюрреализм ушел внутрь, он ушел в человеческие отношения. Далеко…

Луис Бунюэль, режиссер фильма «Андалузский пес»

Я могу ошибаться, но я считал с того момента, когда сформировался, что я снимал в общем-то сюрреалистические фильмы. Я уж не говорю о том, что в России идеальная почва для этого. Мы живем в абсолютно сюрреалистическом мире, и фактически любая картина – она так или иначе сюрреалистическая.

У нас есть некое родство душ. Я не исключаю, что, если бы мы встретились, мы не понравились бы друг другу, я этого не исключаю… Есть известные истории, литературные истории, как встречались люди, которые вроде стремились друг к другу творчески, но не находили общего языка.

Я глубоко убежден, что у нас какое-то родство душ есть.

Знаменитая история: в Цюрихе происходят одновременно два события – съезд сюрреалистов, которых полиция окружает, охраняет, потому что это хулиганы, они декларировали, что «мы перевернем мир, мы его должны взорвать!» – то есть они представляли опасность, за ними следили, гоняли, успокаивали, тем более что они хулиганили иногда… Девиз сюрреализма: взорвать этот мир.

В это же время рядышком был какой-то съезд большевиков, на который никто не обращал внимания. И сюрреалисты, которые буквально призывали взорвать этот мир, – они остались на своем месте. А мир-то взорвали тогда незамеченные, тихие, интеллигентные с виду люди – большевики. В этом и есть правда жизни и правда искусства.

Декларации сюрреалистов носили характер скорее абстрактно-внутренней жизни человека, в которой он может быть свободен, строго говоря. Во сне мы летаем… С крыши мы не прыгаем, потому что знаем, что мы разобьемся. Поэтому сны и есть искусство.

На каком-то показе в небольшом кинотеатре, показов было мало тогда, Бунюэль принес граммофон и поставил музыку. Там было аргентинское танго и что-то из «Тристана и Изольды» – не буду утверждать точно, я не киновед. И он менял пластинки, как бы озвучивая этот фильм, стоял за занавеской – тогда были такие занавесочки. И он набил карманы камнями… Это трогательно невероятно, он набил карманы камнями, чтобы отбиваться, если на него будут нападать.

Абсолютно непоказная какая-то наглость. Он был смущен, он волновался, это своеобразная скромность, это свобода… Чему Бунюэль меня безусловно научил – это стремлению к свободе, к внутренней свободе, которая позволяет тебе по-своему увидеть этот мир – иначе, чем его видят окружающие. Только свободный человек может так наивно взять и положить в карманы камни. Это свобода точки зрения. Вплоть до того, что у меня идет какой-то внутренний спор с Бунюэлем, спор вроде бы бессмысленный. Бунюэля нет, я есть – спор, скажем так, религиозный… Хотя Бунюэлю принадлежит одна из лучших в этом смысле реприз: «Слава богу, я атеист».

Кадр из фильма Луиса Бунюэля «Андалузский пес»

И вот вы пойдите разберитесь в этой реплике, что он имел в виду.

Есть «Мона Лиза», вокруг которой существуют легенды. Но ведь девяносто девять процентов людей, которые приходят смотреть «Мону Лизу», они не понимают ничего в живописи, даже догадаться не могут про тайну этой улыбки, они просто идут смотреть на разрекламированное зрелище. С таким же удовольствием они прутся смотреть на платье Мерилин Монро с ничуть не меньшим энтузиазмом. Это просто уже социальное явление, это к самому произведению не имеет никакого отношения. Это же безумие – считать «Мону Лизу» лучшим из всех произведений. Это не вопрос даже вкуса. Это безумие, но в обществе существует такая точка зрения. Поэтому Бунюэлю не нужно, чтобы на него ходили толпы.

Есть термин «кутюрье», и есть, я думаю, кутюрье от кинематографа. Невозможно себе представить на улице людей, одетых так, как одеты на подиуме. Потому что иногда это невозможно совсем носить, иногда неудобно, иногда непрактично, и так далее, и так далее. Тем не менее два этих мира существуют самостоятельно и вместе. Люди одеваются, берут что-то удобное, что-то заимствуют от кутюрье, которые в основном представлены на подиуме.

Я думаю, такое разделение правомерно в искусстве вообще и в кино в частности. Главное, не перетягивать: это искусство – это не искусство, главное, их не разделять. Это сообщающиеся сосуды.

Я придерживаюсь той точки зрения, которая популярна и является, мне кажется, классической, что все искусства стремятся к музыке. Музыку мы не понимаем, музыку мы чувствуем. Всякое объяснение, оно убивает образ, оно убивает чувство.

Никогда не считал и не буду считать, что художник способен изменить мир, повести за собой или чему-нибудь научить. Я глубоко убежден, что это, во-первых, невозможно, а во-вторых, это бессмысленно. Не думаю, что искусство куда-то ведет, чему-то учит. Максимум, чего можно добиться художественным произведением, – это облегчить жизненное страдание, а жизнь – это все равно страдание, хоть так, хоть сяк, потому что тебе грядет смерть, даже если ты счастливый человек. Все равно призрак смерти, он так или иначе превращает жизнь в страдание. Поэтому, может быть, единственная функция искусства – это облегчить этот путь, поселить неосознанное понимание, подчеркиваю, неосознанное понимание того, что есть иное.

Кадр из фильма Луиса Бунюэля «Андалузский пес»

Андрей Хржановский смотрит фильмы

«Девять дней одного года» и «Обыкновенный фашизм»

Эпиграфом к картине «Монолог о Михаиле Ромме», да, пожалуй, и ко всему циклу лент