Кино от первого лица. Режиссеры о великих фильмах - Владимир Сергеевич Малышев

Не углубляясь в сложные теоретические аспекты, хотел бы сказать о собственном впечатлении от фильмов Эйзенштейна, Флаэрти, Сокурова и Дыховичного: они правдивы в своей жесткости, переходящей и в жестокость. И это жесткость не эстетская, это не «удар кадром» – это удар правдой.

Начавшись с «Прибытия поезда на вокзал Ла-Сьота́», снятого братьями Люмьер, кинематограф продолжился «прибытием» красоты, смысла, смеха, иронии, страдания, любви и правды, и жестокости, безграничной жестокости жизни. (Заметим, не вполне в шутку, что документальная лента братьев Люмьер вызвала панику у первых ее зрителей; набравшись сил, кино стало вызывать у нас гораздо более сильные чувства – за что и любимо, видимо.)

«Эту картину, “Стачка”, я видел тоже во ВГИКе первый раз. Удивило, что это жестокая картина, что автор жесток и не боится это обнаружить. Автору не стыдно восхищаться энергией разрушения, деструктивной энергией. Глядя этот фильм, я подумал, что, пожалуй, начнешь спорить с Пушкиным про “две вещи несовместные”. У Эйзенштейна я видел судьбу свою, судьбу своих соотечественников, судьбу той страны, в которой я был», – говорит Сокуров.

Картина Флаэрти «Человек из Арана» взволновала его «открытым страхом жизни».

Вопрос для Сокурова стоял не о «влиянии», которое ему никак не грозило в силу масштаба и оригинальности дарования, а о том, что же сам он сможет создать в кино, какой изберет путь.

«Человек из Арана» Флаэрти потрясает и сегодня; фильмы Сокурова настолько вплетены в ткань исторического времени, что не оставляют нас своим воздействием.

Путь Александра Сокурова был единственно возможным, и в самом его начале сказано было Андреем Тарковским: «Посмотри картину, которая называется “Одинокий голос человека”… Играют у него в этом фильме не актеры и даже не любители, а просто люди с улицы. При этом там есть какой-то странный стиль, срез, какие-то странные аспекты, там есть куски, которым я просто, не скрывая, завидую, потому что мне так никогда не снять… Я могу сказать, что в каких-то других сценах я мог бы подняться и выше, но такого я никогда не делал… Там есть кусок черно-белый, снятый рапидом, и… немой. Это даже не один кадр. Там четыре гениальных кадра… Ты знаешь, что только за одну эту картину… Ты помнишь Виго?.. Он сделал две картины, и он уже гений, он остался в веках… Уровень! Ты помнишь “Ноль за поведение”? У Сокурова есть странные вещи, необъяснимые, даже глупые, непонятные вроде, несвязные… Но… гений! Рука гения».

Слово Александру Сокурову

Фильм «Человек из Арана» Флаэрти я посмотрел в Институте кинематографии. Это был просмотр, который устраивал для своих студентов наш мастер Згуриди Александр Михайлович. Впечатление от этой картины у меня было совершенно эмоциональным. Хотя я в институт пришел, уже много лет отработав на телевидении, где у меня был свой учитель Юрий Николаевич Беспалов; тем не менее эта картина взволновала меня очень открытым страхом жизни, честным, открытым отношением к риску, который я видел на экране, какой-то очень честной художественностью.

Я понимаю, что этот фильм выдуман, но какими чистыми руками он сделан, и какой чистой душой он сделан! Я бы, конечно, не хотел жить на этой земле, где происходит действие фильма, я бы не хотел жить среди этих людей, потому что это та степень суровости жизни, которая невыносима для меня, это слишком тяжело.

В этой картине атмосфера имеет не меньшее значение, чем какие-то осколки или признаки сюжета. И я хотел бы посмотреть, какие чувства вы будете переживать, когда окажетесь на высоком берегу перед этой стихией. Сохранение настроения стихии – это величайшее достоинство Флаэрти. Может быть, это единственное, что отличает кинематограф от литературы, – атмосфера. Это единственное, что может сделать только кино. В литературе с такой степенью чувственности это не всегда получается. А у Флаэрти это есть.

Режиссер Александр Сокуров («Круг второй», «Отец и сын», «Фауст»)

Как он сделан, этот фильм, и кем он сделан. Если бы все это не было заполнено личностью этого человека, то ничего бы не было. Потому что все, о чем говорим мы, – вот об этой полифонии стихии, об этом человеке стихии, о природе – все это будет всегда. Природе глубоко безразлично, есть ли чувства у человека, что он думает, и грозе не важно, страдает ли человек от грозы, насыщается ли он бушующим океаном. У бушующего океана только одна задача: поглотить, разметать, подчинить. И он не замечает человека – его нет. Мы никто и ничто для океана, мы никто и ничто.

Роберт Флаэрти, режиссер фильма «Человек из Арана»

Кадр из фильма Роберта Флаэрти «Человек из Арана»

Афиша фильма Роберта Флаэрти «Человек из Арана», 1934 год

Кадр из фильма Роберта Флаэрти «Человек из Арана»

Процесс смерти… То, что они остаются живы, – это же случайно. Я видел, в Таджикистане, погибали люди на моих глазах, и ничего никто сделать не мог – ни доползти, ни спасти… На наших глазах расстреливали людей…

Никто ничего не выдумывает, не моделирует, сюжет вторичен в этой картине. Окажитесь там, вдохните этот ветер, эти брызги океана. Даже если вы не войдете в этот бушующий океан, он не перестанет быть океаном – той стихией, которая несопоставима ни с чем.

Так же как и стихия ярости, стихия характеров, стихия необузданности, разрушительная страсть у российских людей – у Эйзенштейна.

Это выдумано? Это не выдумано, это правда, и у Эйзенштейна правда – это есть некая графическая форма, обостренность. На самом деле это печальная очень картина.

Эту картину, «Стачка», я видел тоже во ВГИКе первый раз. Удивило, что это жестокая картина, что автор жесток и не боится это обнаружить. Автору не стыдно восхищаться энергией разрушения, деструктивной энергией. Глядя этот фильм, я подумал, что, пожалуй, начнешь спорить с Пушкиным про «две вещи несовместные».

У Эйзенштейна я видел судьбу свою, судьбу своих соотечественников, судьбу той страны, в которой я был. В каждом кадре я узнавал не советскую жизнь – не советскую, я подчеркиваю, – а русскую жизнь, которая так органично перетекала в советские формы – жизнь, дистанцированную от обобщения, от внутреннего контекста, – площадную, открытую, распахнутую.