Кино от первого лица. Режиссеры о великих фильмах - Владимир Сергеевич Малышев

Настоящее искусство безгранично богатством смыслов, рождаемых не идеологической установкой, а собственно искусством, гением художника.

И тогда в революционном фильме мать матроса становится библейским символом.

И мультипликационная лента Юрия Норштейна становится философским творением.

Слово Юрию Норштейну

Мальчишкой лет, наверное, восьми я сам ходил в кинотеатр. Он был метрах в трехстах от нашего дома, и там неопасно было идти, мама меня отпускала. Кинотеатр – это был такой местный марьинорощинский клуб. Мы же двором бегали в Марьиной Роще. Там был единственный большой кинотеатр – «Октябрь» он назывался. На то время он был большим. Сейчас я понимаю, что это был скромный кинотеатр на несколько сот человек.

Я вспоминаю, как мы ходили смотреть этот фильм с матросом, который вернулся со службы с флота. И для него этот фильм особенно был душевен. Ну что мне, мальчику, до походки матросской. Это удивительно, но, может быть, это срифмовалось с песнями Утесова, которые я в то время знал в большом количестве, с его морской тематикой – не знаю, но, скорее всего, я думаю, что здесь тайна в самом искусстве.

Удивительно, что сейчас, пересматривая фильм, вижу, что все то, что тогда вызывало внимание, все равно так и осталось. Там сразу устанавливаются все взаимоотношения между комиссаром, человеком исключительно мирного существования, и матросами. Между ними всегда были непростые отношения: между «землянами» и морскими. Было некоторое пренебрежение среди морских к тем, кто остается на берегу, к пехоте.

Фильм «Мы из Кронштадта» в свое время очень трудно проходил на экран, его не принимали. Военные говорили, что с точки зрения военной логики не могло быть так разыграно сражение, какие-то вещи не могли так происходить, как они происходят в фильме…

Режиссер мультипликационного кино Юрий Норштейн («Ежик в тумане», «Сказка сказок»)

Афиша фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта», 1936 год

А кто в результате помог фильму выйти? Гамарник – военачальник… и умный человек. Когда его пришли брать, он застрелился. Он не мог вынести этого унижения. Он нес в себе человеческое достоинство, и он увидел в этом фильме то же человеческое достоинство.

Когда он посмотрел фильм, он сказал тем, кто критиковал картину: да, с этой точки зрения вы правы… но не это главное. Проводы на фронт. Не будь там этой матушки – матери одного из матросов, – там потерялось бы все, но авторы все персонифицировали. Она стоит одна на молу, мать – разве это не библейский мотив! Конечно, библейский. Стоит старуха в платке повязанном – мать стоит.

Году в шестьдесят шестом, наверное, я был в кинотеатре «Художественный». Это был юбилей фильма, тридцать лет, и там был Дзиган, был актер, который играл Балашова, и был этот актер, который играл знаменитого героя с его: «Мы пскопския, мы пскопския». Это было очень смешно, когда он встал и сказал: «Мы пскопския!» – его представлять было не надо, потому что народ знал этот фильм очень хорошо. В сущности, это был народный фильм.

Кадр из фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта»

Достоинства этого фильма удивительны. Тут Дзиган и Вишневский находили очень точные пункты снижения патетики. Обратите внимание на оркестр – это один из первых кадров, где оркестр действительно вызывает в людях чувство подъема, сострадания, жажды быть и остаться человеком до конца, до смерти. Как постепенно, один за другим, погибают оркестранты, как остается одна труба и барабан. Тут невольная рифма с Окуджавой, с его песней «Надежды маленький оркестрик».

«И командиры все охрипли, // Тогда командовал людьми // Надежды маленький оркестрик…» – полагаю, что вполне возможно, что эти строки песни срифмованы с «Мы из Кронштадта».

Фильм «Мы из Кронштадта» – он трагичен, и, более того, с течением времени он становится трагичнее, потому что революция, которая казалась началом какой-то новой жизни, нового достоинства, оказалась в итоге великим обманом. О причинах мы можем много чего говорить, я-то думаю, что о причинах еще не все сказано. Сейчас слишком легко все это отвергается, находятся какие-то параллели – но ни с фашизмом, ни с бен Ладеном, устроившим одиннадцатое сентября, все это не имеет ничего общего. Это слишком было бы элементарно и просто. Больше половины страны поднялась… Если бы все было так элементарно и просто, то Белое движение победило бы, поскольку там были кадровые офицеры, они могли бы одолеть необученных, плохо вооруженных…

Кадр из фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта»

Есть какая-то постоянная величина – она утоплена сейчас, но она существует, она есть. Это если шарахнут по музею, если окончательно перестанут читать настоящую литературу… то все равно это кончится. Кончится безумство. И вдруг увидят, что есть слово, – понимаете? Первым было Слово.

Не должно быть лубочности, не должно быть золотушности. Сегодня идет переедание «сахара», и чувства, и мысли, и люди становятся золотушными. Вот в этом смысле не хватает трагизма. Человек должен получить трагизм, чтобы очиститься.

В этом смысле и во многих других фильм «Мы из Кронштадта» – это удивительное произведение.

Кадр из фильма Ефима Дзигана «Мы из Кронштадта»

Эльдар Рязанов смотрит фильм

«Большой вальс»

В цикле документальных картин «Фильмы моей жизни», равно дорогих мне, объединены творческим замыслом разные, удивительные режиссеры с их прекрасными монологами о когда-то виденных и вновь пересмотренных лентах прошлых лет. В этих монологах мы слышим неожиданные откровения, которые, может быть, возможны только в такой вот ситуации «свидания» с любимой картиной. Режиссеры говорят, как правило, что в первый раз они видели фильм в детстве, иногда даже в раннем, иногда это происходило в юности.

Если кто-то через десять или двадцать лет возьмется продолжить цикл «Фильмы моей жизни», то, скорее всего, первая встреча с любимым фильмом у будущих героев цикла будет приходиться на более поздний возраст. Только в девяностые годы, отчасти, конечно, и в начале нового века, была и есть возможность снять тех режиссеров, которым по жизни рукой подать до послевоенного кинематографа; до тех фильмов, которые снимались еще до войны, в конце двадцатых – начале тридцатых годов; до «Огней большого города» Чарли Чаплина. Наверное, у новых поколений мастеров будут другие любимые фильмы,