Кино от первого лица. Режиссеры о великих фильмах - Владимир Сергеевич Малышев

Афиша фильма Сергея Эйзенштейна «Стачка», 1925 год

Режиссер Сергей Эйзенштейн, известный российскому зрителю по фильмам «Стачка», «Броненосец «Потемкин», «Александр Невский», «Иван Грозный»

Кадр из фильма Сергея Эйзенштейна «Стачка»

Мое ощущение, оно, может быть, своеобразно, потому что я смотрел глазами учащегося человека. И я долго не мог увидеть что-то, что меня обучало бы, – не только в том смысле, как и что надо делать, но также в том смысле, что могло бы на уровне моей интуиции от чего-то меня сберечь и что-то во мне спасти. Я смотрел картины «Человек из Арана» и «Стачка» и был благодарен и тому, и другому режиссеру за то, что они преподали мне некие уроки. То, что начинало намечаться во мне, в моем внутреннем развитии… Эти режиссеры помогли мне не повторить их пути.

Мне было очень важно понять последовательность авторов. Я смотрел картины Флаэрти и Эйзенштейна и пытался выстроить перспективы жизни этих людей, потому что для меня это было очень важно. Я хотел понять, что меня ожидает, смогу ли я выстоять, смогу ли я устоять, не в силу сложных политических обстоятельств в Советском Союзе – нет, эти силы не так уж на меня и действовали. Меня гораздо больше беспокоило, как же я сам буду развиваться-то, куда меня моя натура поведет и где что меня ожидает.

Кадр из фильма Сергея Эйзенштейна «Стачка»

Вы знаете, и Флаэрти, и Эйзенштейн – слишком величественные люди, слишком значительные люди и как личности, и как профессионалы для того, чтобы они могли оказать на меня какое-то очень сильное влияние. На меня может оказать влияние сильное просто добрый человек, а крупный художник – нет.

Я все время старался защитить себя от таких «профессиональных» духовных влияний, и, в общем, я никогда не поддавался таким влияниям. Потому что я понимал, что это опасно для моей «генетической простоты», для моего происхождения. Я могу быть не подготовлен для длительного противодействия такому влиянию. Я тогда буду никем и ничем, если я не создам сам свой мир, какой бы он ни был совершенный или несовершенный. Я просто самому себе не буду нужен.

Сергей Соловьев смотрит фильм

«Дама с собачкой»

Свои размышления о «Даме с собачкой» Сергей Соловьев начинает трогательным и по-своему драматичным воспоминанием о детской поре, когда у него «не было скрипочки», да он ее никак и не хотел иметь. Семь лет считалось, что учился играть на рояле, после чего «…мне дали бумажку, что я учился, все что-то играли, а я объявлял номера».

Став известным, ярким, оригинальным режиссером, он насыщает свои фильмы музыкой, делая это в высшем роде органично. И при обращении к классике русской литературы, и при создании культовой трилогии: «Асса», «Черная роза – эмблема печали, красная роза – эмблема любви» и «Дом под звездным небом». Здесь, конечно, звучат не классические мелодии, но эта музыка, эти песни (Виктор Цой), эти ритмы – они с той поры прочно в русской культуре.

Как русский язык, она впитывает в себя новое, необходимое в этом времени, в это время, что-то оставляя в себе навсегда, что-то откладывая в запасники. Кинорежиссеру важно понимать принцип отбора жизненного материала, чувствовать общественный и культурный запрос на музыку времени.

Речь о процессе, воплощенном, например, в итальянском неореализме, столь востребованном в своих главных чертах и мировым, и советским, в годы нашей «оттепели», кинематографом. Нужен был кислород настоящей жизни настоящих людей.

Трилогия Соловьева прозвучала… грозно. Путь грандиозного, драматического, великого и так до конца и непонятого, не говоря о полном воплощении, «советского проекта» – этот путь завершался. Тектонические сдвиги громадного пласта истории исподволь томили и напрягали наши души. Сгущалась до грозовой плотности вся атмосфера, весь воздух жизни. Звучало: «Мы требуем перемен» – и обществу казалось, что перемены не просто будут, но будут радостны.

Но у общества есть, к счастью, художники, в разбираемом нами случае – это кинорежиссеры, в частном случае – режиссер Соловьев… Режиссер, который является «скрипочкой», отзывающейся на мало кем слышимые дальние громы. Они быстро, правда, становятся ближними, а вскоре сотрясают небесный свод прямо над головой, над миллионными митинговыми площадями, над шестой частью суши, чем был тогда СССР.

«Асса» ведь, снятая в 1987 году, – она же про лихие девяностые. От этого ощущения не уйти тем, кто проходил те десятилетия с открытыми глазами. Но, положа руку на сердце, многие ли в восемьдесят седьмом предвидели и 1991-й, и 1993-й?

И, наверное, ни один человек на свете и на секунду не мог вообразить себе первые, еще незавершившиеся десятилетия нового века. Но, верится в это, что снимается сейчас, пусть не буквально сейчас, фильм, который предупредит о том, что впереди…

Режиссер – не политолог, не футуролог, не прорицатель. Он говорит о происходящем в обществе, изучая и показывая происходящее в душах. Точнее души прибора нет. Если миллионы душ тихо затрепещут об одном – этому одному быть. Режиссер снимает трепет человеческих душ.

В логику размышления об актуальности творчества Сергея Соловьева трудно это творчество вместить целиком, поскольку огромная его часть – это экранизации отечественной классики. Чехов, Пушкин, Толстой – казалось бы, какая уж тут особая актуальность, это все именно что устоявшаяся классика, наследие, золотой фонд, традиции, к которым мы относимся с почтением, но без особого, если можно так сказать, внимания… Даже и Горький, великий и пролетарский, много ли может сейчас сообщить нам о нас сегодняшних и завтрашних? Кажется, все они – классики, давно помирившиеся и объединенные в нашем сознании в культурное целое, – все они являют собой как бы подобие невероятно интересного, но целиком оставшегося в прошлом коллективного собрания сочинений, национального семейного предания, национального мифа.

Мы реконструируем сейчас имеющую место точку зрения. К сожалению, площадь этой «точки» в общественном культурном сознании громадна, она закрывает не только ближнюю перспективу, но и дальний горизонт.

На самом же деле классика потому и классика, что у нее «краев нет». Она обо всем, и она все объясняет, если уметь ее читать и слышать. И снимать, экранизировать. (Русская литературная классика, к слову, невероятно кинематографична по целому ряду признаков, начиная с культуры сюжета, яркости характеров и образов, насыщенности и динамизма диалогов и заканчивая тончайшей изобразительностью точного и единственного для каждой