Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

нем было известно мало — раньше был чиновником, вроде бы даже закончил университет. Соседи по пятому венскому району — Маргаретен — знали еще, что он экономит и часто обедает в студенческой столовой, изредка позволяя себе бухтели с ванильным соусом в кабачке у Хааса.

Больше всего о нем знали дети и студенты — просто потому, что разговаривали с ним. Он подходил к школьным классам, раздавал фрукты, проповедовал, отвечал на вопросы. Иногда особо хулиганистые отнимали у него дежурное яблоко. Но на школьников он никогда не злился. Да и любовь их была обоюдной: заметив, что Валулизо опять обобрали, кто-нибудь из них обязательно заворачивал в ближайший продуктовый и приносил ему новое яблоко. Когда же его обижали туристы, взрослые, — ругался цветисто, по-венски, творчески, как могут уроженцы этого города. Мог за себя постоять.

«Валу», как нежно называли его венцы, был равноправным братом эпохи. Ездил на международные встречи в Женеву и Рейкьявик, пробирался к сильным мира сего, уговаривал разоружиться. Он забирался на Берлинскую стену. Пожимал руки Шеварднадзе и Арафату. А с венским губернатором Гельмутом Цилком вел в восьмидесятые годы двадцатого века долгие беседы о защите окружающей среды — бродячему философу на кастовость было всегда наплевать.

Он был, как модно сейчас говорить, «зеленым». Но настоящим, из тех, что действительно заботились о природе, а не о кошельке глобальных корпораций. В семидесятые годы двадцатого века он грудью встал на защиту Дунайского острова, когда этот огромный заповедник хотели застроить. Валулизо ходил по Вене и собирал подписи: когда цифра достигла десятков тысяч, городское правительство присвоило острову статус «зеленой зоны» и решило впредь использовать его лишь для отдыха горожан.

Находились и спонсоры, которые оплачивали ему поездки за границу. Говорят, его видели даже в Хорватии и на Канарских островах. В неизменной тоге он ходил по пляжам и обращался к отдыхающим: «Братья и сестры! Вдумайтесь! Вода! Воздух! Любовь! Солнце! Без всего этого не было бы и нас!» Но от него отмахивались, пили свое теплое пиво, подменяя братскую любовь любовью потребительской.

В последний раз Валулизо видели на Кернтнерштрассе — беззубого, но с прежней улыбкой на лице. Он раздавал прохожим деньги — много денег. Приговаривал: «Деньги — вода. А политики — спекулянты». И поднимал палец: «Земле нужен мир!»

Когда он умер, выяснилось, что жил он в крохотной квартирке на девяти квадратных метрах. А пенсию откладывал. Наверное, чтобы было, что завещать, — Валулизо оставил десятки тысяч шиллингов детям родного Маргаретена.

Но и Вена не забыла своего Валулизо, его могилу на Центральном венском кладбище взял под крыло город, а уход за ней оплачивается из городского бюджета. Имя «апостола мира» увековечили понтонным мостом через Дунай — если захочется, можно прогуляться по мосту имени Валулизо до пляжа нудистов. Они солнцепоклонники, как и самый известный из венских оригиналов.

Голубятник

Одно из первых моих венских впечатлений, много лет назад: Штефансплац, ранняя весна. Солнце преображает собор святого Стефана, золотит кружево старинных решеток, делает собор выше, воздушнее, светлее. А там, где тень собора прочертила на мощеной площади ровную черную линию, разделила укромный проход за готической махиной на половинки, у въезда в подземный гараж, там, где всегда стоишь в раздумье: то ли идти к Кровавому переулку и дому, где жил Моцарт, то ли свернуть налево, чтобы дойти до улицы, где когда-то завелся в колодце василиск, — там скамейка.

Откуда-то из переулков выходит старушка: тоненькие ручки, седые волосы уложены в аккуратный венок. Она блаженно улыбается и щурится на солнце. Как только она доходит до лавочки, к ее ногам подлетает голубь. Потом еще один — и вот уже не видно булыжников мостовой, голуби всюду, они вспархивают на лавочку, садятся старушке на плечо. А она достает из сумки пакет с хлебными краюшками и зернами и кормит их, а тех, что садятся рядом, гладит, и они не шарахаются, не улетают.

Наверное, Голубятник был чем-то похож на эту старушку: он привадил в двенадцатый венский район голубиные стаи. Сначала он кормил голубей из окна своей квартирки в муниципальном доме, из окна под самой крышей, которое и выглядело-то как окно голубятни. Потом завел традицию: спускался в половине одиннадцатого вниз с мешком зерен и кормил всех, кто прилетал. С ним ссорились соседи, на него заводили дела в полиции, ему грозили выселением — а он всё равно кормил голубей.

Конечно, он не первый и не последний, венцы и голуби — это отдельная историческая тема. В газете, которая до 1730 года называлась Viner Diarium, предтече Wiener Zeitung, можно найти статьи об эксцессивной любви венцев к голубям.

Зима во дворце Бельведер

Предки современных венских голубей (кстати, существуют голубиные породы, выведенные именно в старой Вене, которые отличаются особой траекторией полета) попали в Вену с купцами с Востока. Еще одна версия говорит о том, что, когда войска Османской империи в 1686 году не смогли взять Вену и отступили, австрийская армия дошла до Балкан и по дороге открыла для себя голубятни, которые были популярны на Востоке. С этого всё и пошло.

В восемнадцатом веке уже вовсю скрещивали голубей. А в 1837 году венский монах Иларион Ерман опубликовал орнитологический труд, в котором подробно описал уход за голубями. Из этой книги следует, что уже тогда в Вене была повальная мода на голубей, совершающих «высотные полеты». Эта мода охватила всё общество, не пощадив и дворян, — император Франц Первый в начале девятнадцатого века распорядился построить в парке дворца Шёнбрунн голубятни, чтобы самолично разводить птиц.

В 1850 году летняя Вена была немыслима без голубиных полетов — до 200 стай (их называли «стрелами») расчерчивали небо над городом причудливыми восьмерками. И без легендарного Лерхенфельдского голубиного рынка, где продавали и покупали голубей, где встречались заводчики и просто любители птиц, чтобы поговорить «за жизнь».

В 1922 году полеты голубей в Австрии официально признали спортом, а после Первой мировой Вена заразила любовью к голубям и соседей, Швейцарию и Германию.

Венцы до сих пор иррациональные любители голубей. Им неважно, что голубиный помет разъедает памятники и фасады, неважно, что птицы разносят болезни, что городские власти ломают голову, как их извести. Для них голуби — это не «летающие крысы», как их называет обыватель.

В Нижнем Майдлинге господин Талич каждый день кормит их в парке. Он говорит, что это его внуки. Жена его давно умерла, дети разъехались по разным странам — остались только голуби. И они точно не