Вена. Прогулка по лабиринту - Дарья Викторовна Вильке

4 тысяч евро. За порчу имущества. В знак протеста он снова расписал ступени, а присутствовавшие при этом полицейские стояли и смотрели, как появляются его стихи, просто стояли и улыбались, — они были с Зееталером заодно.

Но ему, похоже, на все эти штрафы плевать, привык, наверное. Он живет себе в Вене с женой и тремя дочерьми, пишет стихи и счастлив. И если вы видите на стене философские стихи, написанные фломастером, а внизу интернет-адрес, это он, Поэт. А еще можно позвонить по его телефону и прослушать «стихотворение дня». Стихотворение самого бедного и самого известного поэта Вены. За которого боролись Эльфриде Елинек, Петер Туррини, Роберт Менассе — чтобы его наконец признали официально и дали бы литературную премию.

если у тебя и так МНОГО ВСЕГО,

тебе не придется МНОГО РАБОТАТЬ —

у тебя всё равно будет МНОГО ВСЕГО.

а если у тебя МАЛО, МАЛО ДЛЯ ЖИЗНИ,

тебе придется РАБОТАТЬ И РАБОТАТЬ,

и у тебя всё равно будет ВСЕГО МАЛО.

В первый год пандемии его стихи вдруг исчезли, и показалось, что город опустел. Но как только жесткий локдаун остался в прошлом, Поэт появился. «Мне очень не хватало моих подземных переходов и станций метро», — признавался он в интервью газете Der Standard. Теперь он развешивает стихи глубокой ночью — так безопаснее. Иногда его останавливает полиция, но, поняв, кто это, тут же отпускает. Потому что Поэт уже стал частью Вены, которой она, наверное, всё же не хочет лишиться.

9• Глава

Уходящая натура. Венские старики

Вена долго, почти весь двадцатый век и еще чуть-чуть двадцать первого, была городом стариков. Они были ее опорой, ее культурным кодом и ментальным стержнем. По ним, как по живому учебнику, можно было изучать австрийскую историю последних ста лет. Они задавали тон в зрительном зале театра, на венских улицах и даже в местной политике.

Кольмаркт, вывеска бывшего императорского ювелирного дома Rozet und Fischmeisfer

Поставщик Габсбургов, основан бежавшим из Франции гугенотом Николя Розе. Ювелиры Rozet und Fischmeister работали с мастерами Сецессиона и Рене Лаликом.

Они были представителями того старого мира, который и сделал Вену — Веной. Этот мир я еще застала, впервые приехав сюда пару десятков лет назад, — шубки, перчатки и модные платочки на восьмидесятилетних моделях, гуляющих по Грабену; толстенные телефонные справочники в телефонных будках; продавщицы в маленьких угловых магазинчиках, любящие поболтать «за жизнь»; булочные, кофейни и цветочные рынки, словно сошедшие со страниц новелл Цвейга. Теперь всё это ушло — неожиданно и обидно быстро. А все они — осколки империи, дети Сопротивления, типичные венцы, крестьянские рабочие лошадки и седовласые франты — и есть та ускользающая натура, Австрия, бесследно исчезающая в турко-арабо-африканском вихре современности. Они тоже уходят, эти старики, как и город, который мы уже потеряли.

Августа

С таким же успехом ее могли звать Матильда, Эльфриде или Гертруда, а окружающие непременно превратили бы в Хильду, Фриду или Гугги. Но она — Августа, старомодно и царственно. Уменьшительное Густи она ненавидит всеми фибрами души. Густи звучит простецки, это имя не для дамы. Называться Густи — это то же самое, что носить свитера и брюки. Вещи, с Августой несовместимые. Свою нелюбовь к свитерам она объясняет просто: дама должна подчеркивать фигуру. Белоснежные блузы — вот это по-дамски, и еще — нитка жемчуга.

Всегда причесанная — волосок к волоску, никаких плебейских излишеств. И никакой спешки. Дама никогда не побежит за трамваем. Она вообще на нем ездить не будет. Августа в свои восемьдесят шесть всё еще водит автомобиль. Не по-старушечьи, а по-дамски. Ее трудно застать на месте: то она читает лекции кому-то от партии консерваторов, то открывает выставку, то ходит по концертам.

— Знаешь, — говорит она за завтраком приглашенной в гости внучке (непременно мейсенский кофейный сервиз, подогретое молоко, «яйцо в бокале» — настоящий венский раритет, джемы от «Майнла» и до блеска начищенные ложечки, лопаточки, вилочки и щипчики: сахар — только коричневый! — берется только ими), — я видела тут недавно внешний накопитель в продаже…

Дальше следует подробный разбор технических достоинств и недостатков увиденного. Внучке не привыкать — Августа настоящий поклонник современной техники.

Как уживается в ней любовь к современности с трогательной старомодностью — загадка. Ведь для нее существует лишь один глава Австрии — кайзер Отто Габсбург. И пусть наследник императорской династии никогда так и не взошел на трон, в истинно монархической вселенной Августы он всё равно вот уже почти век правит тем, что осталось от Австро-Венгрии. Всё остальное — преходяще. Когда умерла последняя царствующая императрица Цита, к Августе приехали все немецкие родственники: для настоящего роялиста пропустить похороны монарха — это нонсенс.

Она живет в мире, управляемом мудрым монархом. Она знает, где живут современные Габсбурги, сколько детей у супруги «наследника» престола Карла Габсбурга, Франциски, и кто станет следующим кайзером Австрии. Что в Австрии непременно будет кайзер, она не сомневается. Это так же очевидно, как и то, что зимой обязателен освежающий променад по Грабену и Кольмаркту: выгулять шубу, надеть красивые серьги — подарок покойного мужа голубых кровей, посмотреть витрины, почитать газеты за чашкой меланжа у «Демеля» и встретиться с подругами.

Правда, подруги сдают — нет-нет да и заведут разговор о хайме — доме для престарелых, где и уход хороший, и удобно, и спокойно.

— Ты с ума сошла, — отрезает Августа и вздергивает подбородок, — какой хайм?! Я умру в своей постели.

Как скажет, так и будет.

Йозефсплац, кариатиды на въезде во дворец Паллавичини

Дворцом владел граф Сальм, полководец эпохи Ренессанса. Здание фигурирует в фильме «Лучшее предложение» Джузеппе Торнаторе: здесь живет главный герой фильма — аукционист Вёрджил Олдман, сыгранный Джеффри Рашем.

Виктория

Идем навещать.

— Карл не любит, когда опаздывают, — говорит Рия. Рия — это удобное сокращение от Виктория. Зачем она это говорит? Я и так знаю. По Карлу можно сверять часы — он даже им строго укажет на неточности.

У австрийцев для таких, как Карл, придумано выражение «хороший парень». Таких больше не делают. Седовласый мужчина аристократической наружности, от которого всегда млели женщины. Но крови аристократической в нем — ни капли, наоборот: обычная семья, отец — участник Сопротивления, расстрелянный в сороковые, бедные детство и юность в советском секторе Вены. Однажды у Карла появилась возможность обзавестись подобающим внешности состоянием. Пражская