Мое влечение - Кирра Вейн

— Я не шучу, — сказал он тихо.

— Нет, Руслан, я не могу поступить так с родителями, — прошептала я.

— Тогда до встречи, — сказал он со вздохом. — Я тебя встречу. Честно.

— До встречи, — ответила я.

Он отключился. Я сидела на кровати, прижимая телефон к груди и внутри всё трепетало и пело. Стыд ушёл, оставив после себя только жаркое предвкушение.

Две ночи. Всего две ночи, и я буду в его объятиях.

Я улыбнулась в темноте, прикусила губу и снова открыла голосовое. Его голос заполнил комнату, и я закрыла глаза, позволяя ему обволакивать меня. Рука скользнула вниз, между ног, и я выдохнула, слушая его дыхание, а внутри все сильнее нарастала волна. Я кончила под его голос, тихо, почти беззвучно, прикусывая подушку, чтобы не застонать. Тело выгнулось, судорога прокатилась по животу, а потом я просто лежала, глядя в потолок, с телефоном в руках.

— Чёрт, — прошептала я в тишину.

И улыбнулась.

Глава 23

Вечер перед отъездом выдался тёплым и тихим. Родители уже собирали мне сумку с гостинцами, папа грузил в машину чемодан, чтобы завтра утром не суетиться, а я выскользнула из квартиры и тихонько спустилась на этаж ниже.

Я постучала в знакомую дверь, и через несколько секунд послышалось привычное шарканье — баба Маша всегда ходила в одних и тех же стоптанных тапочках, которые я помнила с самого детства.

— Юлька! — улыбнулась она, открывая дверь. Её глаза засияли, хотя она и пыталась делать вид, что удивлена. — А я думала, ты уже в Москву уехала. Заходи, заходи, не стой на пороге.

Я шагнула в её маленькую прихожую, и меня сразу обволокли знакомые запахи — старое дерево, сушёная мята и немного нафталина. Баба Маша жила одна уже лет пятнадцать, и в её квартире сохранился дух старого дома, где каждая вещь помнила чьи-то руки.

— Я завтра утром уезжаю, — сказала я, проходя на кухню. — Хотела попрощаться.

— Ой, прощаться, — махнула она рукой, но я видела, как её глаза стали теплее. — Садись давай. У меня тут чай заварен. Пироги с картошкой вчера испекла, не обижай.

Я села за стол. Кухня у бабы Маши была крошечной, уютной, с выцветшими занавесками на окне и стареньким буфетом, в котором хранились фарфоровые статуэтки.

На столе быстро появились две чашки и тарелка с румяными пирогами.

— Как вы, баб Маш? — спросила я, отпивая чай. — Навещают вас?

— Ой, бывает, — вздохнула она, поправляя платок на плечах. — Сын приезжает раз в месяц, не чаще. У них свои дела, работы. А я не обижаюсь. Светка, внучка, в прошлом месяце заезжала — привезла мне новую скатерть вот. Правнуки у меня уже есть, Юлька! Двое уже. Представляешь? — её глаза засветились, но в них всё равно пряталась грусть. — Бегают, шумят, когда приезжают. А как уедут — в доме опять пусто. Только я и тишина.

Баба Маша была моей соседкой сколько я себя помнила. Она видела меня в пелёнках, помогала маме, когда я болела, рассказывала сказки, когда родители задерживались на работе. Мы всегда были близки, и она стала для меня той самой бабушкой, которой у меня никогда не было.

Мои настоящие бабушки и дедушки ушли слишком рано. Мамины родители — дедушка Серёжа и бабушка Люда — погибли в автокатастрофе, когда мне было года три. Я почти не помнила их лица, только смутные картинки. Они исчезли слишком быстро. А папина семья... Там всё было сложнее. Папа никогда не знал своего отца, тот пропал ещё до его рождения. Его мама, моя родная бабушка, уехала ещё в советские годы в Италию и никогда не возвращалась. Папа не хотел о ней говорить, я ни разу её не видела, и мы не общались. Совсем. Папу вырастила его бабушка Женя — замечательная, тёплая женщина, но она умерла, когда я была в младших классах. Так что баба Маша для меня была больше, чем соседка. Она была моей единственной бабушкой.

Я поставила чашку на стол и посмотрела на неё.

— Баб Маш, а расскажите про деда Володю. Вы с ним как познакомились?

Она улыбнулась, и лицо её осветилось тёплым, далёким светом. Она перевела взгляд куда-то в угол кухни, где на комоде стояла старая фотография в рамке.

— Ох, Юлька... Это было давно, уж всего и не упомню, — начала она, и голос её стал чуть тише. — Ехала я как-то в автобусе из города. Мне тогда двадцать лет было, хоть куда девка! — она хихикнула, прикрывая рот ладонью. — Сижу себе, смотрю в окно. И тут на остановке входит он. Усы, плечи — косая сажень, глаза хитрые. И сразу — ко мне, будто по расписанию. Подсел, локтём упёрся в спинку и спрашивает: «Девушка, а вы не из местных будете?»

Я засмеялась, и она продолжила, в голосе появилась та самая старческая лукавая интонация:

— А я ему говорю: «Я из местных. А вы-то сами кто будете?» А он, наглец, отвечает: «Я буду ваш муж. Дай-ка я вас провожу, чтобы никто не обидел». — она закачала головой, прикусив губу. Я тогда фыркнула, думаю — привязался! А он год за мной ходил, Юлька. Год! Цветы таскал, стихи читал. А я дурочка, нос воротила.

— Ну а потом? — спросила я, подаваясь вперёд.

— А потом поняла, что он — моя судьба, — она вздохнула, и в голосе появилась мягкая, щемящая нежность. — Он такой был... Шумный, весёлый. За руку взял — и я как будто землю потеряла. Всё, думаю, пропала девка. А он как сказал тогда: «Маша, ты моя навеки, хочешь — сейчас, хочешь — через год, но без меня тебе никуда». И ведь не ошибся, гад. Тридцать лет прожили, пока Бог не прибрал.

— Вы его сильно любили? — спросила я тихо.

— А как же, — она по-хозяйски сложила руки на груди и поджала губы. — Он мой был, Юлька. И я его. В горе и в радости. Когда он болел — я рядом. Когда я уставала — он мне всегда помогал. Это и есть любовь, дочка. Не когда цветы и конфеты, а когда он тебя с кастрюлей и в бигудях целовал. Вот тогда — да.

Она замолчала на мгновение, потом вдруг резко