Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Она молчала, позволяя воспоминаниям захлестнуть её. Мать, угасшая от горя. Родовой меч, единственное, что ей удалось сохранить. Холодные ночи в казармах тверской дружины, когда шестнадцатилетняя девчонка, потерявшая всё, училась выживать заново.

Одобрил бы папа её выбор? Ярослава хотела верить, что да. Прохор был из тех людей, которых отец уважал: прямой, как клинок, беспощадный к врагам, но справедливый к своим. Воин, а не придворная марионетка. Человек, для которого слово значило больше, чем печать на бумаге. Он никогда не посылал людей туда, куда не пошёл бы сам, и она видела это собственными глазами не раз и не два.

— Я не забыла, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Шереметьев ответит за всё. Но теперь у меня есть не только месть.

Фёдор усмехнулся, и морщинки разбежались от уголков его глаз.

— Теперь у тебя есть армия, — сказал криомант. — Две армии, если считать людей князя. Узурпатору стоит начать писать завещание.

По казарме прокатился одобрительный гул. Эти люди ненавидели Шереметьева почти так же сильно, как сама Ярослава — не из личной мести, а из солидарности с командиром, чью историю они знали во всех подробностях. Для них это была не просто работа, а дело чести.

— Главное, чтобы он писал его разборчиво, — добавил Михаил. — А то знаю я этих аристократов: почерк как курица лапой, потом наследники судятся годами.

— Ты-то откуда знаешь про наследников? — фыркнул Степан. — У тебя всего наследства — дырка в трусах.

— Зато какая дырка! Фамильная! Их ещё мой дед носил!

— Это объясняет запах, — негромко пробубнил Алексей, вызвав всеобщий хохот.

Ярослава позволила себе усмешку. Вот за это она и ценила своих людей: они умели разрядить обстановку в нужный момент, не скатываясь при этом в пошлость или грубость. Устав Северных Волков запрещал матерную брань и неподобающее поведение, но никто никогда не жаловался — бойцы сами понимали, что дисциплина отличает профессионалов от сброда.

— Кстати о наследстве, — вдруг подал голос Григорий. — Командир, а как там поживает ваш рыжий подопечный? Тот кот из подворотни у таверны?

Несколько человек прыснули, а Ярослава метнула в ветерана взгляд, от которого тот должен был бы провалиться сквозь землю. Должен был, но не провалился, потому что глаза его смеялись.

— Понятия не имею, о чём ты, — отрезала она ледяным тоном.

— Ну как же, — не унимался Михаил, — тощий такой, одноухий. Которого вы каждый раз «случайно» подкармливаете, когда мимо проходите. И трёхлапую собаку у кузницы. И ворону с перебитым крылом на рыночной площади…

— У меня отличная память на лица, — Ярослава скрестила руки на груди. — И на тех, кому стоит добавить лишнюю смену в караул.

— Молчу-молчу, — Михаил картинно поднял руки. — Никаких котов, собак и ворон. Показалось.

Ярослава фыркнула, но уголки её губ предательски дрогнули. Они знали о её маленькой слабости и никогда не использовали это всерьёз — только для беззлобных подначек, которые странным образом делали её ближе к ним. Не неприступным командиром, а живым человеком с причудами.

Она отставила кружку и обвела взглядом собравшихся, переходя к более практичным вопросам.

— Есть кое-что, что нужно обсудить, — сказала она. — Передислокация.

Бойцы притихли, обменявшись понимающими взглядами. Марков чуть подался вперёд, готовый слушать.

— Северные Волки переезжают в Угрюм на постоянной основе, — продолжила Засекина. — Там будет создана новая база. Эта казарма законсервируется — будем использовать её для хранения части экипировки и припасов, а также для оперативной деятельности, если понадобится безопасное место в этой части региона.

— Давно пора, — первым отозвался Михаил, откладывая недоеденный хлеб. — Мы и так проводим в Угрюме больше времени, чем здесь. Какой смысл мотаться туда-сюда?

— К тому же, — подхватил Степан, — вокруг князя Платонова вечно какие-то происшествия случаются. То Бездушные, то наёмники, то штурм какой-нибудь базы. Так мы хоть будем ближе к потенциальным заказам.

Григорий кивнул, поглаживая рукоять кинжала на поясе.

— Разумно. В Пограничье работы хватает, а людям Платонова мы уже доказали, чего стоим. Лучше быть под рукой, чем добираться полдня, когда жареным запахнет.

— И своих не бросим, если что, — добавил Фёдор негромко. — Там, в Угрюме, половина наших уже корни пустила. Дома присмотрели, семьи хотят перевезти. Негоже волчью стаю разбивать.

Ярослава кивнула. «Своих не бросаем» — этот принцип был священен для Северных Волков. Ни раненых, ни павших они никогда не оставляли на поле боя. За пять лет ни один из её людей не был брошен умирать в одиночестве, и она не собиралась менять это правило.

— Решено, — подвела итог Засекина. — Начинаем погрузку экипировки и личных вещей. Фёдор, составь список того, что оставляем здесь, и того, что забираем. Степан — отвечаешь за транспорт. Григорий — пересчитай боезапас.

Бойцы закивали, уже прикидывая в уме объём предстоящей работы.

Марков поднял свою кружку.

— За командира! — произнёс он. — За Северных Волков! И за то, чтобы Шереметьев однажды проснулся и увидел нас у своей кровати!

Кружки сдвинулись с глухим стуком, и вино плеснуло через край на старые доски стола. Ярослава пила вместе со всеми, чувствуя, как что-то сдвигается в её душе — не ломается, а именно сдвигается, освобождая место для чего-то нового рядом со старой болью и старой ненавистью.

Месть за отца никуда не делась. Она по-прежнему горела внутри неё холодным пламенем, которое ничто не могло погасить. Но теперь к этому пламени добавился свет — тёплый, живой, настоящий. И это, как ни странно, не делало её слабее.

* * *

Утреннее солнце косыми лучами пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна приёмной залы, отбрасывая золотистые пятна на каменный пол. Я сидел в кресле с высокой спинкой, рассеянно постукивая пальцами по подлокотнику, и в который раз отмечал, насколько изменилось моё жилище за последние полгода.

Новая резиденция разительно отличалась от того деревянного дома воеводы, где я провёл первый год в Угрюме. Два этажа добротного камня, привезённого из нашего карьера, широкие коридоры с арочными сводами, просторные залы. Приёмная, где я принимал посетителей, была обставлена строго и функционально: массивный дубовый стол для документов, несколько кресел для гостей, гобелен с картой Пограничья на стене — без той показной роскоши, которой так любили окружать себя аристократы Содружества, но достойно княжеского жилища.

Артём Стремянников вошёл точно в назначенное время — педантичность была одной из тех черт, за которые я его ценил. Молодой финансист нёс под мышкой папку с документами, и по блеску в