Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Добромыслов не просто делился информацией — он доказал свою верность делом. Выкупил облигации Угрюма на семь тысяч рублей, когда мы отчаянно нуждались в средствах. Вошёл в совет попечителей «Голоса Пограничья» по моей рекомендации. Вложил деньги в строительство торговых лавок, когда город переживал полную перестройку. Каждый раз, когда я просил о помощи, старый купец отвечал согласием, не торгуясь и не выставляя условий.

— Помню, — ответил я. — Что нашли?

Коршунов провёл меня к столу, где молодой аналитик с усталыми глазами — видно, не первую ночь без сна — раскладывал листы. На столешнице громоздились стопки бумаг, а в центре лежал когитатор — плоское устройство с потухшим экраном.

— Когитатор Долгоруковой, — пояснил Родион. — Тысячи файлов, чешем репу уже вторую неделю. Но вот эта папочка, — он постучал пальцем по стопке справа, — золотая жила. Списки подопытных из лаборатории под Рязанью.

Аналитик протянул мне лист, и я пробежал глазами по строчкам. Имена, даты, магические способности, статусы. Большинство записей заканчивались пометками «летальный исход» или «утилизирован». Но одна строка выделялась:

«Ульяна Романовна Д., фитомантка с Талантом ускорения роста растений. Статус: жива, стабильна, переведена в спецхранилище „Оранжерея“».

Я перечитал запись дважды, чтобы убедиться, что не ошибся.

— Жива, — произнёс я вслух. — Пятнадцать лет назад её забрали. И она до сих пор жива.

— Сам ошалел, когда увидел, — кивнул Коршунов. — Из сотни имён в списке выжили единицы. Её Талант, видать, слишком ценный, чтобы угробить в экспериментах.

Я вспомнил слова Добромыслова о способности дочери ускорять рост растений. Тогда я предположил, что этот дар мог пригодиться при экспериментах с Чернотравами. Похоже, угадал.

— Что за «Оранжерея»?

— Спецхранилище, — Родион потёр щетину на подбородке. — Закрытый комплекс где-то на юге, точного местоположения пока не знаем. Но, — он усмехнулся, — наши гости в подвале поют как соловьи, спасая свои шкуры. Все трое. Думаю, выжмем координаты в ближайшие дни.

Я сжал кулаки, глядя на строчку с именем Ульяны. Перед глазами встало лицо старого купца — морщины, ставшие глубже от боли, дрожь в голосе, когда он рассказывал о дочери. Пятнадцать лет он жил с этой раной, превратив горе в топливо для борьбы. Поднялся от третьей гильдии до первой, собрал архив улик, рисковал жизнью, выступая против Гильдии.

И всё это время его дочь была жива.

— Найдите это место, — сказал я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Это приоритет.

— Понял, — Коршунов коротко кивнул.

— И позвоните Добромыслову. Скажите, что есть новости о его дочери. Пусть приедет.

Аналитик поднял голову от бумаг, и в его взгляде мелькнуло понимание. Он явно знал историю купца — в разведке такие дела не остаются тайной.

— Сегодня свяжемся, — подтвердил Родион. — Кремень-мужик этот Добромыслов. Заслужил хорошие вести.

Я ещё раз посмотрел на документ в своих руках. «Статус: жива, стабильна». Три слова, за которыми скрывались пятнадцать лет плена и неизвестно какие эксперименты. Но главное — она дышала. А значит, её можно было вытащить.

Когда-то я пообещал Роману Ильичу, что Гильдия ответит за всё. Тогда это были слова — весомые, но всё же только слова. Теперь появился шанс подкрепить их делом. Найти «Оранжерею», освободить тех, кого там держат, и вернуть старому купцу дочь, которую он оплакивал полтора десятилетия.

Гильдия Целителей теряла позиции с каждым месяцем. Штаб-квартира разгромлена, руководство в бегах или под арестом, агентурная сеть вскрыта. Но пока существовали такие места, как «Оранжерея», война не окончена.

— Держите меня в курсе, — бросил я, направляясь к выходу. — Любые новости — сразу ко мне.

— Будет сделано, Прохор Игнатич.

Поднимаясь по лестнице из подвала, я думал о том, сколько ещё таких Ульян томится в тайных лабораториях Гильдии. Десятки? Сотни? Когитатор Долгоруковой содержал тысячи файлов, и аналитики разобрали едва ли десятую часть. Каждый документ мог скрывать новое имя, новую судьбу, новый долг, который предстояло выполнить.

Глава 10

Административный квартал Угрюма встретил меня радующей глаз картиной: вдоль главной площади выстроились строгие каменные особняки с колоннами, и от этого зрелища в груди разливалось странное удовлетворение. Ещё полгода назад здесь стояли деревянные избы, а теперь — полноценный правительственный центр, способный соперничать с владимирским. Каменная кладка светилась тёплым медовым оттенком в лучах утреннего солнца, а над входами блестели новенькие вывески с названиями Приказов.

Артём Стремянников ждал меня на ступенях своей вотчины — как всегда, идеально выбритый, в отутюженном костюме, с папкой документов под мышкой. Глава Аудиторского приказа выглядел бодрым, несмотря на ранний час, и это не удивляло: молодой финансист, казалось, черпал энергию из самой работы, а, может, из ненависти, излучаемой в его сторону хапугами всех мастей. На ней, как цветок на навозе, он становился только здоровее.

— Прохор Игнатьевич, — он коротко поклонился, — позвольте провести вас.

Мы вошли внутрь, и я сразу отметил разницу с тем, что видел во Владимире при Веретинском. Там чиновники многих второстепенных Приказов, несмотря на внешнюю грандиозность зданий, ютились в тесных каморках с низкими потолками, где воздух пропитывался затхлостью и пылью столетних архивов, а свет едва пробивался сквозь узкие окна, заросшие паутиной. Мебель рассыхалась от старости, зато кабинеты начальства утопали в позолоте и бархате — наглядная иллюстрация того, куда уходили деньги казны.

Здесь всё было иначе. Просторные кабинеты с высокими потолками, новая мебель из светлого дерева, большие окна, пропускавшие достаточно света. Чиновники сновали между кабинетами, как трудолюбивые пчёлы, с бумагами и папками, в приёмных ждали посетители, шуршали ручки по бумаге. На столах мерцали экраны магофонов и скрижалей — рабочий день был в самом разгаре.

— Расскажи мне о текущих показателях, — велел я, когда мы остановились в коридоре между двумя отделами.

Артём раскрыл папку и начал докладывать тем размеренным, уверенным тоном, который я научился ценить за последние месяцы:

— Время рассмотрения обращений сократилось втрое. При Сабурове, а тем более Веретинском, бумага могла лежать неделями, пока чиновник не соизволит поставить подпись. Теперь средний срок — три-четыре дня.

— Штат?

— Сокращён на четверть без потери эффективности, — Стремянников перевернул страницу. — Убраны синекуры и дублирующие должности. К слову, при этом линейный персонал получает весьма достойную зарплату — не только руководство. Человек, работающий за троих, должен получать соответственно.

Я кивнул. Это был один из моих первых указов при реформировании аппарата: платить людям достаточно, чтобы им не приходилось воровать ради выживания.

— Коррупционные жалобы?

— За последний месяц — ноль, — на губах финансиста мелькнула едва заметная хищная улыбка.

Удивительно, как быстро просыпается совесть у людей,