История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии - Юлий Беркович Циркин

характеристики этрусского царя в ссылках Сервия и Макробия не содержится. Нейтрально упомянул Мезенция и Овидий (Fast. IV, 579–597), который связывал Мезенция не только с войной, но и с введением праздника Виналий. Возможно, эти сведения Овидий заимствовал у того же Катона. В любом случае, перед нами традиция, иная, чем у Вергилия[412], и она, как кажется, по отношению к Мезенцию более или менее нейтральна.

Вергилий же описывает Мезенция в самых черных тонах[413]. Легендарность этой фигуры в том виде, в каком ее изобразил поэт, несомненна. Но сравнительно недавно была заново прочитана и расшифрована надпись на церетанской чаше, вероятнее всего, второй четверти VII в.: me laicies mezenties, т. е. «я — Лауция (этрусская форма Люция) Мезенция». Таким образом, ясно, что в VII в. до н. э. в Цере существовал род Мезенциев (Mezentie). Двойное имя — личное и родовое — в этом веке входит в употребление в этрусской аристократической среде, так что можно не сомневаться в принадлежности Мезенциев к местной знати[414]. Поэтому возникает ряд вопросов. Действительно ли Мезенции были не просто аристократическим, а царским родом? Отражает ли легенда о нечестивости и преступлениях Мезенция, за что он был изгнан из Цере, хотя затем и вернулся, реальные политические события в этом городе, память о которых с течением времени трансформировалась в легенду? Или это — тарквинийский (и мантуанский) взгляд, отражающий известное из истории соперничество Тарквиний и Цере? Дать ответы на эти вопросы пока невозможно, хотя последнее и кажется наиболее вероятным. Во всяком случае, можно говорить, что сага о Мезенции такая же этрусская, как и легенда о Тархоне[415].

Каждый этрусский город, естественно, имел миф о своем происхождении. Основателем Тарквиний считался Тархон. Основателем другого этрусского города — Перузии — миф называет Авлеста. Этого героя упоминает Вергилий среди других этрусских вождей, помогавших Энею в его войне против Турна и его союзников, включая Мезенция (Aen. X, 207). Поэт характеризует его как gravis, т. е. суровый, грозный, сильный[416]. В другом месте (XII, 289–290) поэт называет Авлеста царем и носящим царские инсигнии. Здесь нет связи Авлеста с каким-либо городом Этрурии. Однако Сервий в своем комментарии к «Энеиде» (X, 198) писал, что Авлест основал Перузию и был, по мнению одних, братом, а по мнению других, отцом Окна, основателя Мантуи. Об Окне же тот же Вергилий (X, 198–203) говорил, что он был сыном этрусского Тибра и дочери знаменитого греческого прорицателя Тиресия Манто, по имени которой и назвал основанный им город. Поэтому и Авлеста считали сыном Тибра и Манто[417]. Поэт специально подчеркивает, что Тибр — этрусская река. Видимо, этрусская традиция особенно настаивала на этрусском, а не греческом происхождении этого героя. Если же Авлест — отец Окна, то вообще его связь с греческой мифологией практически не просматривается. Как бы то ни было, перед нами — остаток или, скорее, даже лишь след этрусской традиции, приписывавшей основание Перузии Авлесту.

В греческой, а затем и в латинской литературе появляются персонажи греческих мифов, выступавших в качестве основателей тех или иных этрусских городов. Как правило, это относительно второстепенные персонажи. Так, основателем Кортоны выступает Корит, сын Зевса и дочери Атланта Электры (Serv. Aen. VII, 207; 209)[418]. Иногда, правда, появляются и более значимые герои, как Одиссей, считавшийся основателем той же Кортоны[419], но уже наличие двух вариантов предания свидетельствует о второстепенности роли Одиссея. Этруски превосходно знали греческую мифологию, сцены из которой регулярно появлялись в росписи их гробниц, в украшениях урн, в сценах на зеркалах и сосудах. Из всего богатства этой мифологии они выбирали те сюжеты, которые более всего соответствовали их представлениям и их менталитету[420]. Знали этруски и поэмы Троянского цикла, в том числе повествования о приключениях на Западе Одиссея[421], имя которого они произносили как Утузе или Утхузе[422]. Однако, как показывает тщательное исследование этих мифов, перед нами чисто греческое явление. Эти рассказы превосходно вписываются в общую картину развития эллинских представлений, которые, как об этом уже говорилось, по мере расширения знаний переносили арены действий своих героев во все более отдаленные районы ойкумены и приписывали им роль предков тех или иных народов или основателей тех или иных городов[423]. На каком-то этапе и этруски сами могли воспринять некоторые такие сказания, но они явно не были изначальными[424].

Этруски не связывали начало своей истории ни с каким вариантом греческой мифологии. Они оформляли свою идентичность вне ее рамок. Это в некоторых случаях пытались сделать греки. Лишь позже, уже в ходе или в результате романизации этруски приняли ставшую канонической версию своего лидийского (и, следовательно, идущего от Геракла-Геркулеса) происхождения. Это же относится и к другим попыткам вплести свои сказания в общую ткань греко-римской мифологии.

Латинские легенды

Латины, в том числе римляне, тоже обладали своей мифологией. Важным персонажем этих мифов был Латин, являвшийся эпонимом всего латинского племени — nomen Latinum. Уже говорилось, что первое известие о Латине связывало его и его брата с Одиссеем. Эта связь, без всякого сомнения, ярилась греческим изобретением, возникшим, вероятнее всего, в эвбейской среде. Позже, однако, Одиссей или его сын Телегон оказываются основателями ряда латинских городов[425]. Трудно сказать, возникла ли эта мысль тоже у греков, которые видели на новых землях следы своих героев, а потом была воспринята местными жителями, или, наоборот, местные элиты, стремясь увеличить свой авторитет среди населения, стали приписывать себе ставшее столь знатным происхождение. В любом случае это свидетельствует о распространенности в латинской среде знаний греческой мифологии и, прежде всего, поэм Троянского цикла. В результате в латинской среде возникают различные варианты соединения местных сказаний с греческими мифами. Латин становится не сыном Одиссея, а самостоятельной фигурой, но он связывается с героями Троянского цикла. Наряду с греческими героями, возвращающимися из-под Трои и занесенными на Запад, и их потомками, появляются троянские беглецы, стремившиеся обрести в Италии новую родину. Особенно значительной оказывается роль Энея. В соперничестве с общинами, возводившими свое начало к Одиссею или его сыновьям, а также в противопоставлении грекам выдвигается фигура Энея, который в некоторых латинских городах, как, например, в Лавинии, становится местным героем-основателем (Liv. I, 1, 10–11; Dion Hal. I, 59, 2–3; Origo XI, 2)[426]. В других случаях такими основателями выступают некоторые спутники Энея[427].

Выдвижение Рима на первый план политической истории Италии привлек к нему внимание греков, и