Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

дар, который Батаем, как и Моссом, понимается как замена войны. Батай цитирует Франсуа Перру: «В тот день, когда начинание генерала Маршалла „станет приносить первые плоды, оно своими благодеяниями затмит наиболее глубокие и наименее неудачные социальные революции“»[155]. Батай добавляет: «Формула этого нового закона давно известна. Операция в мировых интересах неизбежно следует этому неоспоримому принципу: „От каждого по средствам, каждому по потребностям“»[156]. Другими словами, теперь именно администрация Трумэна реализует главный принцип коммунизма! Более того, Трумэн ведет человечество к самосознанию.

Чтобы доказать это, Батай связывает сознание с обогащением: у сознания всегда есть объект; оно всегда есть сознание чего-то. Таким образом, закон сознания таков: больше материального роста – больше сознания. Самосознание же, напротив, возникает как сознание ничто или, как пишет Батай, «сознание траты», поскольку, созерцая акт траты, сознание не имеет «больше никакого предмета». Батай пишет: «С подобной точки зрения конечная цель оказывается как бы уже достигнутой. В конце концов всё устанавливается на свои места и отвечает тому, для чего предназначено. Получается, что сегодня подготовку к этому окончательному – и сокровенному – апофеозу неосознанно ведет Трумэн»[157]. История заканчивается Трумэном – американской политикой траты, которая открывает эпоху всеобщего потребления. А эпоха потребления – это эпоха самосознания, потому что потребление разрушает вещи, вместо того чтобы их созерцать. Это делает сознание беспредметным и превращает его в самосознание в планетарном масштабе. В сноске к этому отрывку Батай добавляет:

Скажут, что только безумец может разглядеть всё это в планах Маршалла и Трумэна. Я и есть такой безумец. Точнее, в том смысле, что одно из двух: или эта операция закончится неудачей, и безумец, которым я являюсь, затеряется в таком мире, который по безумию не уступает ему; или же операция состоится, и тогда только безумец достигнет самосознания, о котором я веду речь, так как рассудок, который и является сознанием, полностью сознателен лишь в том случае, когда его предметом служит нечто несводимое к нему[158].

Этот предмет – уничтожение богатства путем потребления или траты. Батай приравнивает сознание к разуму и считает, что сознание может обратиться на себя и стать самосознанием только после столкновения с чем-то неразумным, несводимым к разуму. Под разумным поведением Батай понимает накопление благ. А труд, в его понимании, служит цели накопления. Следовательно, «неразумной» будет такая форма поведения, которая противоречит накоплению благ. Согласно Батаю, это форма поведения, альтернативная труду, а именно потребление во всех его формах.

Становится очевидным, насколько глубоко Батай расходится со своим учителем Кожевом. Для Кожева потребление – это форма поведения, низводящая человека до состояния животного. Самосознание коррелирует с аскезой – со способностью отказаться от любой формы потребления, с отрицанием животного начала в человеке. Аскеза не служит накоплению благ. При этом аристократическая аскеза ведет человека к смерти на поле боя, а аскеза трудящегося ведет к созданию нового, искусственного мира. Обе формы аскезы, аристократическая и трудовая, создают условия для возникновения самосознания, поскольку обе сталкивают человека с его смертностью, с небытием. Именно поэтому Кожев отвергает «американский образ жизни» – путь чистого потребления, который возвращает человека в животное состояние. Его проект Латинской империи предполагает приверженность населения этой империи определенным цивилизационным ценностям, которые не позволят латинскому культурному пространству превратиться в пустыню чистого потребления. В этом плане проект Кожева наследует Вселенской церкви Соловьева и идеократическому государству Трубецкого. Целью политической и экономической деятельности здесь является не потребление, а признание, а признание подразумевает способность пожертвовать своим богатством и даже собственной жизнью. Но чему? После конца истории жертвы приносятся уже не войне и революции, а райскому труду, производящему не товары, а жизнеформы. Похоже, мы говорим об искусстве. И действительно, вопрос об искусстве и его статусе более или менее явно возникает во всех работах Кожева.

IV

Становление мудрецом

16

Живопись всеобщности

УКожева есть лишь одна статья, посвященная собственно искусству, «Конкретная (объективная) живопись Кандинского» (1936). Василий Кандинский приходился философу дядей, и непосредственной целью Кожева было познакомить с художником парижскую публику, которой он был почти неизвестен. Но, несмотря на эти практические мотивы, Кожев воспользовался возможностью сформулировать свою общую теорию искусства.

Кожев строит текст о Кандинском вокруг понятия красоты. Для Кожева, как и для Канта, прекрасное не то же самое, что приятное или желанное. Эстетическая установка – это установка беспристрастного созерцания. Она связана не с мирскими вещами, а только с их формами. Однако Кожев расходится с Кантом в понимании соотношения прекрасного в природе и прекрасного в искусстве. Для Канта только вещи природы могут быть по-настоящему прекрасными. Он пишет:

Если человек, у которого довольно вкуса, чтобы совершенно правильно и очень тонко судить о произведениях изящных искусств, охотно покидает комнату, где собраны красивые вещи, которые поддерживают тщеславие и всегда доставляют радость в обществе, и обращается к прекрасному в природе, дабы найти здесь как бы отраду для своего духа в том строе мыслей, которого он никогда не может вполне развить в себе, – то на этот его выбор мы посмотрим с уважением и станем предполагать в нем благородную душу, на каковое уважение не может притязать знаток искусства и любитель, руководимый интересом, который он питает к своим предметам [искусства][159].

В той мере, в какой произведения искусства «поддерживают тщеславие» и «доставляют радость в обществе», они имеют определенную цель и, следовательно, не могут считаться истинно прекрасными. Природные вещи, напротив, прекрасны, потому что отсылают к трансцендентной цели природы как целого, которая недоступна человеческому разумению (Verstand). Однако можно эстетически наслаждаться произведениями искусства, если они созданы «гением». Гений практикует свободную игру воображения, которая позволяет ему подражать трансцендентной целесообразности природы. Произведение гения – это произведение свободы.

Правды ради, искусством следовало бы назвать только созидание через свободу, то есть через произволение, которое полагает в основу своей деятельности разум. В самом деле, хотя продукт пчел (правильно устроенные соты) кому-то угодно называть произведением искусства, всё же это делается только по аналогии с ним; стоит только подумать о том, что в своей работе пчелы не исходят из соображений разума, как тотчас же скажут, что это есть продукт их природы (инстинкта) и как искусство он приписывается только их творцу[160].

Иначе говоря, художник, по Канту, подражает не вещам природы (как полагал Платон), а самому процессу сотворения природных вещей. Однако, даже становясь богоподобными творцами, художники