Александр Кожев: интеллектуальная биография - Борис Ефимович Гройс

нетрудно догадаться, эта задача распределяется между тремя империями, о которых мы уже знаем по «Латинской империи». Только на этот раз Кожев называет Российскую империю «Монгольской империей». Говоря о современных империях, Кожев пишет: «Давайте для начала возьмем регионы, лежащие за пределами западного мира, Монгольской империи, основанной Чингисханом и недавно политически и экономически восстановленной»[146]. Упоминание Чингисхана – это отсылка к известной идее Николая Трубецкого о современной Евразии как «наследии Чингисхана»[147]. Но Кожев обращается к евразийской традиции не с целью возрождения ее антиимпериалистического, антизападного импульса, а лишь для того, чтобы еще раз подчеркнуть тот факт, что Россия и весь социалистический лагерь находятся за пределами Европы. Более косвенно Кожев дает понять, что англо-американская империя тоже не совсем европейская. Так что единственная подлинно европейская империя – Латинская.

Конечно, Кожев не забывает – хотя он не упоминает этого прямо, – что, согласно Моссу, дарение означает не что иное, как демонстрацию того, что социальный ранг дарителя, его политическое положение выше ранга и положения получателя дара. Вот что пишет Кожев:

И теперь, наконец, но не в последнюю очередь, европейский регион. Как и монгольский, этот регион также имеет древнюю, очень древнюю историю. Ибо этот регион когда-то назывался Imperium Romanum и сохранил поразительную экономическую жизнеспособность и прочность. <..> Таким образом, можно спокойно и с уверенностью сказать, что экономические условия экономического единства Средиземноморского региона восстановлены. И нужно добавить, что в перспективе дающего колониализма этот экономический регион является регионом, благословленным Богом[148].

Перспектива окончательного объединения мира путем объединения трех основных христианских конфессий под «благословенным» католическим правлением не исчезает полностью. Более того, она подтверждается – в частности, потому, что в той же лекции Кожев критикует протестантский американский империализм за нежелание уступать бедным странам часть своего богатства.

Формула «дающего империализма» звучит как прямая отсылка к Моссу:

Потом вождь подтверждает свою ману, перераспределяя среди своих вассалов, родственников то, что он только что получил. Он поддерживает свой ранг среди вождей, возвращая браслеты за ожерелья, гостеприимство за визиты и так далее… В этом случае богатство с любой точки зрения настолько же является средством престижа, насколько полезной вещью. Но есть ли уверенность в том, что у нас дело обстоит иначе, что и у нас богатство не является прежде всего средством господства над людьми?[149]

15

Батай и план Маршалла

«Дающий империализм» Кожева напоминает одну из последних глав первого тома «Проклятой доли» Жоржа Батая, где именно американский империализм описывается и превозносится как дающий. Том (с подзаголовком «Истребление богатств») начинается с предисловия, в котором Батай утверждает, что намерен прояснить понятие «общей экономики», основной целью которой является расходование (трата), а не производство богатств. «Общая экономика» Батая, очевидно, представляет собой вариант символического обмена Мосса. Однако Батай смещает основной фокус теории с дарения на трату. Более сложным является уравнивание Батаем траты с потреблением. Действительно, трату можно понимать как щедрость по отношению к другим, но также как сугубо приватную форму потребления – когда я становлюсь получателем своих собственных даров. Батай систематически стирает это различие, что, по сути, и есть основная стратегия всех трех томов «Проклятой части». Он желает суверенности, желает, чтобы человек стал господином, а суверенность для него – это бесполезное, бесцельное потребление, которое может включать саморазрушение. Батаевский господин желает наслаждения, а не власти с ее неизбежной ответственностью.

При этом Батай не может отделаться от ощущения, что сам процесс письма, будучи формой труда, противоречит целям чистого наслаждения, господства и суверенности. Он пишет: «Работая над книгой, где я утверждал, что энергия в конечном счете может быть только растрачена, я сам тратил на эту работу свою энергию, свое время: мое исследование глубоко соответствовало желанию умножить сумму добытых человечеством благ. Признаться, порой в таких условиях я сам мог лишь соответствовать сути моей книги и не мог продолжать ее написание»[150]. Однако Батай утешает себя мыслью, что его книга настолько противоречит всем общепринятым мнениям (и, таким образом, обречена шокировать читателей), что ее можно считать противоположностью накоплению знаний. И он с гордостью заявляет, что читатель найдет в его книге не только «решение политических проблем», «но и такое утверждение: половой акт является во времени тем, чем в пространстве является тигр», а также «более общие пропозиции, согласно которым фундаментальные проблемы ставит перед живой материей и человеком не необходимость, а ее противоположность, „роскошь“»[151]. Политические проблемы могут быть решены, только если воспринимать мир не как мир нехватки, а как мир богатства и избытка: «Решать политические проблемы становится тяжело для тех, кто позволяет их ставить одной лишь тревоге. Тревога и должна их ставить. Но чтобы решать их, в какой-то момент необходимо снять эту тревогу. Смысл политических предложений, к которым подводит моя книга и которые я формулирую в конце настоящего тома, связан именно с этим ясным взглядом на вещи»[152].

Но как эти политические решения связаны с ясным взглядом? В конце книги мы не без удивления узнаем, что в роли тигров в пространстве выступают план Маршалла и внешняя политика Гарри Трумэна. В отличие от Кожева, Батай описывает самосознание как результат не самоотрицания, а внешнего давления. Западный мир пришел к самосознанию исключительно вследствие опасности коммунизма. Агрессивность коммунистов несет с собой риск войны. Возможно, эта война приведет к уничтожению капитализма, но Батаю не нравится такая перспектива:

Не найдется ни одного здравомыслящего человека, который бы вообразил себе социализм в виде мира, где цивилизация, символизируемая именами Нью-Йорка и Лондона, сменилась бы жалкими хижинами. Эту цивилизацию можно ненавидеть, порой она кажется кошмарным сном, она конечно же порождает уныние и раздражение, благоприятствующие сползанию к катастрофе. Однако ни один трезвомыслящий человек не выберет то, что привлекательно лишь красотой абсурда[153].

В плане Маршалла Батай видит единственную альтернативу полному уничтожению мира.

План Маршалла придает законченность конфликту наших дней; в его основе не борьба за гегемонию двух военных держав, а противоборство двух экономических методов. План Маршалла противопоставляет организацию избыточного богатства накоплению богатств по планам Сталина; это необязательно предполагает вооруженную схватку, которая не может дать окончательного решения. Если противоборствующие силы имеют различную экономическую природу, то они должны начать между собой соревнование в экономической области. План Маршалла – это, пожалуй, единственная реакция Запада на мировую экспансию Советов[154].

План Маршалла предполагает чистую трату без какого-либо ожидания прибыли. Это